» Проза » Психоделическая

Копирование материалов с сайта без прямого согласия владельцев авторских прав в письменной форме НЕ ДОПУСКАЕТСЯ и будет караться судом! Узнать владельца можно через администрацию сайта. ©for-writers.ru


Петлячий стан
Степень критики: любая
Короткое описание:

Опасность села и сельских дорог. Самоцензуры по части ненормативной лексики нет, но готов добавить если будет необходимо.



    Ядрёно-жёлтый, солнечный цвет света пробился через глазную кожу, насквозь. Проснуться и не открывать при этом глаза - невозможно. Григорий морщился. Своими око-кочерыжками вертел в глазницах, туда-сюда. Поползал взглядом по потолку, по стенам, даже по полу. Изменений не было, всё как всегда. Может и были, сразу так и не приметишь. Может кто-то среди ночи проник в избу, переставил местами ботинки пару раз и скрылся во тьме. Может накорябал ржавым ножом надпись за шкафом, аккуратно его отодвинув - спит Мокшанский как богатырь, сном богатырским. А может и вовсе стоит сейчас этот кто-то, за окном, поодаль, и выжидает.
    Вчера был дощ, грязь кругом, должно быть. Слякотка, морусь, ёжащийся во мхе старик ёж, капающий с лопуха постылый, водяной настой пробудил ежа от дрёмы, и он иглами своими шелудя убрёл.
    Серия громких, равномерных, настойчивых стуков в дверь. Как будто кто-то поставил в сени огроменный, тяжёлый метроном.
    –Иду! – с сонной хрипотой в голосе сказал Мокшанский Гришка, потом прокашлялся, и повторил фразу, уже дважды.
    Матрас лежал на полу, заправлен клоповыми одеялами, твёрдая как от пота камень подушка, простынь вместо покрывала, льняной узелок, чтоб мять.
    Встал и пошёл к двери. Входная сразу на кухню вела. Распахнул вовнутрь, увидел кто там за дверью.
    А за дверью стучал далеко не маятник, а сухостойный дед сосед, с широкой, о тридцати двух идеальных зубах улыбкой, голубыми глазами и кучерявой чёрной шевелюрой.
    –Добро тебе Григорь! Как спалось?
    –Хорошо спалось... А вы чего, дед Вень?
    –Да вот-с, килечка у меня в томате – говорит в блаженном темпе нежданный посетитель хибары, и вынимает из внутреннего кармана войлочного пальто не по размеру банку без этикетки – Завалялась вот, подишь, а кушать надобно.
    –Так... Угу... – чесал затылок Григорий – А чего у ся не поели? За грубость не воспримите, просто...
    –Ой, дак это! Марф Васильна выгнала к чертям собачьим, с воплями, грит вскроешь свою банку очередную, так ведь вонизма потом страшная на весь дом, как соплями всё измазано, говном, помазано горит, мочой смешано, обблёвано прости извини, всё твои банки меня уже это, в почечниках моих ужо отложились говорит, терпеть тебя уже с этой консервой твоей драной уже не можу.
    –Ну-у... – чесание перекинулось уже на всю голову, потом на шею.
    –Да ты не боись Гришунь, килька не воняет, воняет горбуша, а горбушу я уже всю поел, надо будет на Васильки за новым ящиком сгонять. Сгоняем? Тыж бобыль, чего тебе стоит, а деду компания понимаешь! – под конец благолепной реплики старичок хитро ухмыльнулся, вожделея. Одинокая старость тоскливая вещь.
    –Так. Ну, в принципе, можете и у меня поесть. А про Васильки я подумаю, мне койчё там тоже было нужно отоварить.
    –Прекрасно! Чудесно! Великолепно! – смиренно всунув кильку в карман всё того же большого, мятого пальто захлопал руками Вениамин Шмучков.
    –Заходь, дед Вень, я у печи поковыряюсь, а вы ешьте, ешьте – пригласительно отодвинулся с прохода Гриша, наблюдая как вошедший в спешке обтёр валенки о порог, отряхнул с плеч росу и быстрыми шажочками протопал к столу.
    –Ты Григорь тоже угостись, отличная килечка, прошлогодняя. Яж как люблю, постоит тушёнка с годик второй, переварит в себе весь смак, смачок весь выдаст, и всё, в топку – улыбнувшись, уже устроившийся на табурете Шмучков хлопнул себя по животу тощей, узловатой ладонью.
    –Да нет дед Вень, я не завтракаю обычно, у меня правило такое. Я если что не против, кушайте, кушайте – хозяйственно, сочуственно и отречённо продолжал беседу хозяин, и правда приступив ковыряться около печи, сунул руку куда-то в тайник-выемку, и шевелил ею там.
    –Сказано - сделано, отказано - понято! Мне больше достанется! – водрузив банку на стол, Вениамин ловким, отточеным движением руки выудил из кармана джинс открывашку-резец. Надавил.
    Из дырки проделанной в жестяной крышке  лёгкой струйкой забила томатная паста, моментально комнату обдало ароматом рыбы и горьких овощей.
    Григорий, пользуясь тем что захожалый дедок потенциально видит только его затылок - поморщился. Дав себе время приноровиться к вони, он специально ещё с полторы минуты порылся в печной полке, хотя уже нашёл то что искал.
    Вениамин не отреагировал на запах никак, а резким движением языка сначала слизал пасту с крышки, потом каплю её слакнул со столешницы, потом он губами к этой самой дырочке пристроился и одним махом всосал в себя всю остальную томатную жижицу.
    Мокшанский развернулся наконец, с напускной, серьёзной гримасой. Вытащил из пачки папиросу, поджёг от углей, не дуя в попку закусил меж резцов, первую затяжку не выдохнул, оставил в лёгких.
    Дед, избавившись от жидкости в консерве - принялся вскрывать её дальше, вкруговую. Крышку смял пальцами, закинул в карман.
    –Обожаю я это дело, просто знал бы ты как сильно обожаю, вот за уши не оттащишь, мать моя с папенькой говаривали, мол всё жрёть и жрёть – усмехнувшись успел вставить слово Веня, перед своим же нападением на рыбу, руками ел, пачкаясь.
    Гриша наблюдая за этой картиной, бросил взгляд на вилочницу, находящуюся в полуметре от едока, но вскоре вернулся глазами в прежнее положение. Проскользил по незаурядному профилю, сморщенному как урюк под солнцем, даже цвет почти такой же. На грязные кроссовки спортивные тоже посмотрел, шнурки были завязаны не бантом, а просто в какие-то невнятные узлы.
    Поначалу, после первых двух-трёх жевков и булькающих сглатываний - всё было нормально. После начались странности. У Шмучкова как-то неестественно зашевелился нос, заподпрыгивали брови, щёки начали надуваться, подбородок перекосило, кожа от морщин избавилась распухнувшись, лицо куда-то съехало, редкие, седые волосы заёрзали на макушке.
    Григорий тоже изменился в лице, удивлением. Продолжая курить, он боком зашагал влево, подальше от деда Вени, чтобы сесть аккуратно за стол напротив него. Удалось, поглощённый процессом Шмучков не обращал на радушного, блуждающего по кухне мужика никакого внимания. Продолжал трансформироваться жря.
    Усевшись на скрипучий табурет, Мокшанский подвинул к себе пепельницу, под фоновое чавканье он периодически сплёвывал в неё слюну, лебезя глазами перед "человеком" напротив. Услышал хруст, всполошился. Пальто, что пять минут назад ещё было носителю не по размеру - расправилось на его теле и моментально залоснилось. Хрустели джинсы, расходясь по швам.
    Под столом видно было, как распухшие ступни натянули кроссовки изнутри, крепкие узлы на шнурках кажется единственное что удерживало мясо в обуви.
    –Знаешь Гриша, я... Мнмньмнмм.. Ммм... Я не жолею что к тябе-то заглену-ул, ухх... Ммм... – бурча и пережёвывая говорил, дед ли Веня?
    Изменившийся, басовитый голос пугал. Не менее изменившаяся, серо-мясная наружность ужасала.
    –Дед Вень, посидите, я отойду покамест – бросил резко вставший и побежавший прочь Григорий, через плечо. Масса в одежде кажется даже не обратила на это внимание, лишь булькающая трель, звонкая, хлёсткая раздалась вместо прощания. Шла как-будто из какой-то вмиг расширившейся поры на спине, в районе лопатки.
    Из стены плотного смрада Гриша вырвался на простор свежего воздуха. Утренний такой аромат, последождевой, немного грязи, немного листьев, роса конечно же, и сено свежепокошенное.
    Нос - оргазмировал, мозг - рассуждал. Что это с ним? Потому ли тётя Марфа так не любит с ним рыбы отведовывать? Это ли её пугает? А он буянит после кильки? Стоит ли откапывать ружьё? А как мы поедем в Васильки, когда он такой? Он ходить-то сможет?
    Стрелял чередой вопросов прямо в атмосферу, в перерывах между глубокими вдохами с выдохами. Послышался хруст и скрежет половиц, но перед этим скрип отодвигающегося табурета.
    –Гришо-о-ок! Баночку заберу! Ща выду... – раздалось.
    –Хорошо!
    И правда, после минутного затишья грохот стал приближаться к двери, после он немного ускоряясь прогремел сквозь сени, из сеней на свет. На свету туша выглядела ещё абсурднее. Расплывшееся, на сорок пять градусов прокрутившееся вправо лицо, лицо как будто старая картофелина что имунной системою своею отростила на себе наросты, а наросты те покрыла глазками ядовитыми - а они моргают.
    Уши разъехались, одно вверх другое вниз. Мама дорогая.
    –О! Вот ты где Гришечка! Коврижечка! – бурча посмеивался он –А я тебя ищу свищу! –после этой фразы Вениаминозверь попытался посвистеть, но лишь отрыгнул, выстрелив невидимым запахом гнилой утробы прямо в сторону Григория –Думаю куда подевался, а ты подышать, во-о-о-она ка-а-а-ак! – донельзя растянув окончание фразы толстяк-урод сановито повертел распухшим указательным пальцем в воздухе. Лучше бы не улыбался, зубы словно косой частокол.
    –Батю-юшки, шляпа! Ыхэха-а... Видать спешил я оченно к тебеся, Григорь, вона выронил чертовку – указав тем же пальцем наземь пропердел ртом Вениамин. На земле лежала какая-то потрёпанная, широкополая шляпа серого цвета. Обвязана алой, видимо памятной лентой, белые буквы на ней прочесть не представляется возможным.
    –Помочь? Подать? – спохватился развернувшись Мкшнскй, уже докурив и всунув долбан в нагрудный карман рубахи.
    –Ой-ти, никак нет, товарищ сосед! Я сам. Ыкхмхы
    Нагинаясь, груда окончательно и со свистом, на рваной ноте уничтожила последний, держащийся на честном слове шов джинс, прямо на заднем месте. Из образовавшейся дыры в материи на свет показалась, как желе ядрёно бултыхаясь жетовато-серая и прыщавая задница. Совершенно голая, испещрённая оспой и чириями разнообразных форм и оттенков гнилостно белого. Кажется, даже некий геморрой проглядывался промеж обширнорыхлых, пористых и потных бул.
    –Оп-ля! – вскрикнув откуда-то изнутри, отдалённо напоминающим свой старый голос воплем, Ермолай водрузил с липким шлепком себе на макушку кажущуюся малюсенькой теперь шляпку прямо с земли. Поля промокли.
    Разогнувшись обратно, на удивление плавно и тихо, передвинул лицевые наросты-глаза вниз.
    –Маменька... Опростофилился... Так, это, я за нормальными штанами домой быстренько, ты постой. У тебя же дел нет? Всё? Едем? Как договаривались?
    Тупой, упрямый напор напоминающий почему-то студень обрушился на недоумевающего Григория, но тот кивнул, без задней мысли.
    –Вот и славно! Я мигом!
    Переваливаясь с "ноги" на "ногу" Вениамин "побежал" домой, сзади он выглядел как обезьяна в костюме пожилого, превратившегося в пюре из очисток джентельмена, облачённого в тугую одёжку. И жопа гнилая ерепенится прыщами, как тот дикообраз.
    Стоя молча - закурил. Вторая с утра папироса уже не принесла такого наслаждения как первая. Решено было не сплёвывать слюну в процессе, дабы закалить свой дух на сегодняшний день, обещавший быть тяжёлым.
    Шмучков скрылся из виду, перед этим со всего  кабанячьего"разбега" въебавшись в закрытую избушечью дверь.
    Деревня встречала утро с распростёртыми объятиями. Крыши хат поскрипывали, высыхая, трубы их попыхивали дымком горящих свеженарубленных поленьев, а кое-какой молодняк из конвенционально живых - повылазил на солнышке греться.
    Григория радовала здешняя обстановка, мало где удаётся проснувшись улыбнуться, найти себе дело достойное, или вообще ничего не делать целые периоды. В ещё меньшем количестве мест можно скрыться от городского люда, который Мокшанский отказывался понимать, хоть и сам от городчанскости в себе отмыться никак не мог и не смог бы, потому что происхождение.
    И походка у него, говаривали местные червеёбы, не таковешняя, не нашенская. Один кон даже дом ему хотели сжечь, пидору такому блять, хотели придушить утопленным котёнком во сне, даже примерялись.
    Но позже как-то всё само прижилось, деревенский быт переварил Мокшанского и высрал, а тот собственно говоря был и не против. Селяне его не замечали, и он их старался не замечать, только редкий, блаженный житель к нему тянулся. Соседи в основном, по все четыре стороны от хаты.
    В доме напротив проживал уже знакомый Ермолай Шмучков со своею женою Анной Васильевной. Жили, не тужили, никакого зла никому не причиняли, по крайней мере записей и слухов об таком с нех не имамы.
    В доме за - проживали три брата рыбака, Игнатий, Евстигней и Пиголица. Все они родились от разных мам и от одного папы. Папа ихний кони двинул прошлой зимой, впопыхах. Лежит рассказывали на печи и глаголет - "Сдохнуть бы поскорей блять сука, как же я заебался..." Похоронили тихо, с аскезой.
    В доме по левую сторону от входа живут четыре бабушки Зины, плетут корзины. В неделю обеспечивают корзинами среднюю деревенскую семью на две недели вперёд. Такой нехитрой математикой им остаются ещё и должны. Григорий например должен две корзины из берёзовой коры. Одну он позавчера сплёл, а вторую и не начинал вовсе, уныло до ужаса.
    По правую же сторону в доме, живут пять дедов, все как один воевали, но и все как один при этом по разные стороны баррикад. Местные ставят ставки, а кто победнее просто диву даётся, как эти пять жлобов морщинистых ещё не перегрызли друг друга в однокомнатной избе. Поговаривают у них там свои порядки сформировались, четырёх под себя подмял один, тот что в мундире простреленном до сих пор ходит, а другой одёжки и не признаёт как существующей в мире. Также на бедре у него кобура, в ней наган ржавый, но заряженный. Бывает выйдет на крыльцо, гаркнет, прицелится во взлетевшую от звука ворону с сука, но не стреляет, а коли рядом есть кто, отвечает строго: "Пущай полетат, жьирок наберат".
    На горизонте, а точнее на видимом конце уходящей из деревни прочь дорожки извилистой - появилась фигура. Мужская. Уверенным шагом она шагала. С каждым шагом всё приближаясь на шаг, пока не приблизилась на расстояние выстрела из миниатюрного арбалета, стреляющего спичками.
    –Здравствуйте, гражданин хороший – промолвил некто, растопырив узловатые пальцы рук, но держа их, руки, по швам.
    –Ну,  и вам не хворать – нехотя, не поворачивая корпус тела в сторону незнакомца отвечал Григорий, куря.
    –А чёэт вы тут стоите? Ждёте чтоль кого?
    –Да.
    –А кого?
    –А щас выйдет и увидишь.
    Непринуждённую беседу двух друг для друга незнакомцев прервала открывающаяся дверца тухлая, у избы напротив. После открытия, оттуда, затыкая проём как пробка вываливался наружу Ермолай, тряся щеками-брылями. Из-за его спины доносились крики жены, о всяком разном, часто вульгарном.
    Наконец выдавившись из дома, право слово как говно из ануса, Шмучков отряхнул пальто от опилок проёма, захлопнул дверь и запер на ключ.
    На нём и впрямь ныне были штаны, мешковатые, какого-то блондинисто-грязного оттенка, но впору.
    Повертев на по утопленнечески опухшем указательном пальце, со слезшим наполовину малёхоньким ногтём ключную вязь некоторое время, оно обернулся на сто восемьдесят и промолвил бульча:
    –Ну что, хорошие мои, родненькие, поехали, раз так, раз такая ситуация!
    –Да, а. Втроём? – искренне не понимая вопрошал Григорий, после последней затяжки на сегодня прожёвывая папиросу.
    –Тот же вопрос собс-с-с-ственно – повернув голову в сторону Шмучкова говорил Полюковский.
    –Ах, ох, ах! Ух! Я же забыл сказать, дурья моя голова-а-а! – причитал как бабка Ермола, бия себя сизой ладонью левой прямо по лбу, отчего казалось будто кожа что на руке что на голове треснет, и польётся из под неё болотистая водица.
    –Это – продолжил Ермола, указывая на Данилу – Данила Мстиславович, шофёр. А это – с рыготным звуком передвинув не загибающуюся руку в сторону Гриши – Гришка Мокшанский, пассажир.
    Постояв на дорожку мужчины двинулись туда, откуда пришёл Данила-шофёр. Шли шеренгой. В центре - Шмучков, по правую его "руку" Григорий, по "левую" - Мстиславович.
    Каждый шедший издавал свой особый звук. Звук Григория был: "А почему вы в деревню не подъехали на машине? Идти долго?", звук Данилы: "А потому что бездорожье. У меня автомобиль прихотливый к трассе, один раз уже заехал к вам, пришлось вызывать спасателей."
    Ермолай же издавал иного рода звуки, описать их тяжело. Также тяжело, как и передвигаться. Гниль прилившая к лодыжкам заставляла Шмучкова периодически замедлять темп, кряхтеть и сморкаться.
    По мере того, как деревня где-то позади исчезала - где-то впереди проявлялось поле, а в поле том прямо посередине, в самом центре, на хорошо всеми вытоптанной поляне, в центре поля, прямо на поле - стоял тарантас.
    Машина полностью чёрная когда-то, теперь чёрная не полностью, а частями. Например дверцы у ней не чёрные совсем, а рыжие, от ржавоты. Капот чёрный ровно на половину, остальная половина - ржавота рыжая.
    Бампер весь рыжий. Крылья пополам - чёрное и рыжина ржавая. Крыша тоже как-то на одну треть примерно покрылась рыжиной. Ну и там, по мелочи.
    –И вот на этом поедем?
    –Да.
    Ответили хором, Ермолай и не Ермолай. Григорий же пожалел что вопрос такой глупый задал и умолк, не разговаривал до самых Васильков.
    –И так, я наверное на заднее... Атож мне, ну яж... Не помещуся на переди-то? А? Данилоу? Как считаешь братец?
    –Не поместитесь-с. Лучше-с назад-с вертайтесь-с, право-с слово-с.
    –Ну что же ты заговорил-то так, не по-нашенски совсемо!
    –Заговорил-с... Змею-с кажется-с проглотил-с.
    –Ну дык выплюни, выплюни змею-то! Ядлая видать тварь-то о! А? Как считаешь Гриша? Ядлая?
    Но Григорий молчал.
    –Не хочешь говорить, ну и не говори. Я это понимаю, это путь сильных, вольных. А уж слабж совсем стал, расквасился последнее время, чушь горожу одну.
    –Кхм, кх-кхм. Ох, вроде полегчало. Так, а, ну да, назад садитесь, я за барабанку, Григорий... Как бишь вас, по батеньке-то?
    Но Григорий молчал.
    –Как отчество ваша?
    Но Григорий молчал.
    –Ай, не докапывай молодого... Замкнулся. Диметрич он.
    –Угу. Григорий Диметрич, вы на переднем. Ремень не это самое, не подключён как следует, ну не работает он, так штоэ, не это самое, не обессудите меня кольчё. Я вожу аккуратно, вмиг доедем.
    Григорий молчал.
    –Ох... А как бы мне яё открыть, окоянную...
    –А вы... Ыы-ыэть! Вот так, вот...
    –Ага, угу... О-оу-уух! Вот та-а-ак...
    –Поместились? Удобно? Чай не удобно? Хихэ?!
    –Прилежно, очень даже мяхко и обоюдозомечательно, Данил Мстиславч.
    –Вот и славно, трам-пам-пам. Вот, ы-ы-ых... Во, Григорь Диметрич, присаживайтесь.
    Григорий сел. Молча.
    –Так. Тун турун тун ту-у-ун. Оп. Хоба. Так. Так куды едемте? Васильки значит? Вас прямо к базару аль высадить у дорожки?
    –Хмм... Да давай к базару сразу, чаво кота за яйцы как говоритсэ. Сразу в базар нас ввезёшь, высадишь. Можешь... Григорь? Нам на скока? За часок-другой управимся?
    Григорий не отвечал.
    –Ай, ну тебя. Короче вылезем какжбо, а тамжа часа полторы ты свободен целиком.
    –Понял вас. Кхы-хх. Кхм, кхррр-ппптьфу! Поехали, чаво уж.
    Молчание сползло с Григория, и он молвил:
    О чём думает ковыль покрывая тёплую, влажную почву? Серебро настлано на поле, чуть дальше золото, изумруд, рубиносапфир, платина какая
    –Слушай Гришок, лучшеб молчал, всамделе – пробурлел "пассажир", уже сросшийся с задним сидением. Выдавил из своей некогда груди кусок, расстегнув крючковатыми пальцами торчащими из куска все до единой пуговицы пальто. Упёр в получившийся рыхлый выступ обезображенную нижнюю челюсть.
    –Я вот чё думал, Степан Михалыч, надо бы в Васильках прикупить штуки четыре снаряда, фугасных, чтоб наверняка проклятого чухвынца выдавить наконец.
    –Четыре мало. Как минимум шесть берём, денег хватит. А коль не хватит, так продадим что из трофеев, благо набралось.
    –Обруч не отдам! – усмехнувшись сказал Пётр Григорьевич. –Он мне теперь как память дорог.
    –Если нужно будет, и обруч твой продадим. И это не обсуждается – говорил не отвлекаясь от дороги Степан Михайлович Шустин.
    –Ага... А как же знамя? Знамя ихнее небось подороже выйдет?
    –Я же тебе сказал, – Шустин оторвал одну руку от руля, делая кавычки, –если нужно будет. А это подразумевает то, что знамя мы уже втюхали, а гад падла на рынке не согласен.
    –Понял, понял... Не дурак. – Пётр Фарков вздохнул, отвернувшись в окно. За мутным стеклом проплывали безразличные его уму пейзажи чужой земли. Земли на которой его братья и сёстры буквально вчера проливали кровь горячую, а он нет.
    Машина остановила ход. Фары Степан Михайлович и не включал.
    –Выходим, покажу кое-что.
    Расположив на тёмно-синем капоте потрёпанную карту, вынутую до этого из-за пазухи, Шустин зажёг керосиновую лампу и поставил рядом.
    –Значит смотри, – он ткнул указательным пальцем на диагональную линию, –мы вот здесь. Просёлочная, от села Кряжма. По азимуту двести десять Волокуйки, дальше Чмерь, Васильковский Рынок. Тут видишь? Дорога через червивое болото, но есть развилка объезд, железнодорожная насыпь Фартмахино. Четыре деревушки ещё, Валяново, Шамжа, Петропидорково и Хуй. Вопросы?
    –Только один – сказал Пётр понизив частоты голоса.
    –Да?
    –Мне так и ходить голышом?
    –А ты ползай.
    –То есть как?
    –Ползком.
    –Просто лечь и ползти? По земле?
    –Да.
    –И что из этого выйдет?
    –Мне почём знать, я не ползал голышом здесь.
    –А где ползал?
    –Там.
    –И как там было?
    –Плохо, достаточно скверно.
    –В чём выражалось?
    –Ну-у... Холодно, больно животу и груди. А так, нормально.
    –И далеко мне ползти?
    –Вон до того столба, дальше можешь перекатываться. Пока не прикатишься к оврагу, в овраге схоронись. Может быть смерть милостива будет.
    –Хорошо. Было приятно служить под вашим командованием.
    –Ага, спасибо за службу.
    Степан Михайлович отдал честь укатывающемуся вдаль Петру, он не помнил его имени и отчества, а уж тем более звания. Честно говоря, он и благодарен-то за службу не был, но, что-то внутри него, что-то человеческое что осталось заставило такими вот словами распрощаться. Пётр уполз.
    Нужно было решать - куда ехать и что делать. И нужно ли это делать в принципе. Степан Михайлович не знал, ничего не знал. Он даже называться так хотел перестать. Сев обратно на водительское сидение, он закрылся, похрустел пальцами и стал думать. Как бы ему назваться.
    Он решил называться Семёном Семёновичем. Кивнул сам себе, прокрутил ключ зажигания, завёл тем самым двигатель, вдавил гашетку резко до самого дна и переключив передачу рванул тарантасом с места. Карту сдуло с капота вместе с керосиновой лампой.
    Трудно было сказать день был, али ночь была. Очень тяжело было ехать, муторно и блевотно. Тошнило, в горле саднило, хотелось извлечь из него жилы, намотать на кулак, но Семён Семёныч терпел. Терпел ровно до того момента как ему надоело и новое название себя. Просто остопиздело.
    Не сбавляя ходу, он закрыл глаза и доверился судьбе, побыв пока что безымянным.
    –Ты что делаешь сукина сын! А-а-а! Стоявись ты! Жопный дух ты понял! Стой! Эгегей! – кричал некто. Прозвище Жопный Дух было обидным и неподходящим, потому Он ехал дальше, набирая постепенно скорость.
    –Айвай! Жастамаста, фиглябогля ёптваю мать сука балять нахуй баля! Э баля! Астанавись балять сука балять нахуй баля, я твоя мать балять ебать сука балять нахуй баля! А-а-а-а баля-я-я!
    Кричали как будто сразу двое. Но из их криков не вычленить было стоящего слуха, потому Он продолжал гнать, и гнал до тех пор, пока не въебался на полном ходу в дерево.
    Его выкинуло через лобовое отсутствие стекла вон из кузова, прямо. Металлолом в который превратилась скотовозка гремел где-то позади. Тело бывшего Степана-Семёна распласталось в начале леса, продырявленное ветвями, обосравшееся и обоссавшееся, оно лежало на спине, но не на спине. Пополам раскуроченное. Кожа с лица слетела по инерции, уродливой изнаночной маской валялось теперь в луже. Голый, красный череп пульсировал то тут то там, пока не перестал пульсировать, и звуки аварии пропали, и утро настало над полем.


Свидетельство о публикации № 35311 | Дата публикации: 01:31 (06.08.2022) © Copyright: Автор: Здесь стоит имя автора, но в целях объективности рецензирования, видно оно только руководству сайта. Все права на произведение сохраняются за автором. Копирование без согласия владельца авторских прав не допускается и будет караться. При желании скопировать текст обратитесь к администрации сайта.
Просмотров: 88 | Добавлено в рейтинг: 0

Всего комментариев: 4
0
4 Kesha   (07.08.2022 14:56) [Материал]
Ну не знаю. Топорная стилизация убивает всякое желание читать. Еле-еле добрался до слова "дощ". Кста,  кто это? М.б. дож? 

Вы действительно считаете, что глазная кожа и веко это синонимы? По такой логике задница - это ягодичная кожа? )

0
1 zorin   (06.08.2022 10:32) [Материал]
Не скажу, что бездарно написано. Однако, над стилистикой надо работать.

"Ядрено-жёлтый, солнечный цвет света пробился через глазную кожу, насквозь." - если, у автора была цель начать текст с самого неудобоваримого, пресыщенного ошибками предложения, то она достигнута. Мало того, что начало отягощено тройным прилагательным, (что втройне вульгарно), так ещё и связка: "цвет-свет", "через-насквозь" - усугубляет. И свет солнца, сковь веки, видится не желтым, а красным.
Два вопроса к автору:
1)"Глазная кожа" - это где? Это как?
2) Как может цвет(?) пробиться через, да ещё и насквозь?
Задумка автора понятна - придать тексту ершистый вид, добавить определенный колорит. Однако, не в ущерб же фразеологии и прагматике языка!  У Платонова есть в "Чевенгуре": "закрой глаза кожей - и спи!", но Платонов всё же язык не насилует, а тут, нарочито коверкано. Если бы быдлообразный ГГ и был нарратором, то это бы оправдало ошибки, но автор нарратора и ГГ всё же разделяет. А потому, ошибки не оправданы. Имхо.

0
2 Кверелый   (07.08.2022 07:06) [Материал]
И так, здравствуйте и спасибо за отзыв. Попробую ответить на два Ваших вопроса.

    1) "Глазная кожа" - это где? Это как?
Если честно, сам вопрос немного с панталыку сбил. Как Я понял, само словосочетание "нарушает фразеологию и прагматику языка", что бы это ни значило, и напиши Я как было обозначено в примере - "закрой глаза кожей - и спи!" всё было бы оправдано. Этим меня и удивляет прескриптивистский подход к языку. Мол, глаза кожей закрыть - можно, а глазной кожи - не бывает. Возможно "кожа на глазах" меня бы спасла. Если по делу отвечать, то глазная кожа это где - это в районе глаз, это как - физиологически. Не хочу всегда писать "веки".
    
Цитата
И свет солнца, сковь веки, видится не желтым, а красным.
    Согласен, есть в нём красноватый оттенок такой. А в тексте то, каким именно увидел свет солнца сквозь веки ГГ - не написано.

2) Как может цвет(?) пробиться через, да ещё и насквозь?
А как может свет пробиться и через и насквозь? Запросто и может. И у света есть цвет. В данном случае "цвет света" как раз и пробился вместе со светом через глазную кожу, наречие же насквозь тут для утрированного подытога.

0
3 zorin   (07.08.2022 12:24) [Материал]
1) "удивляет прескриптивистский подход" - ну, возможно, после того как вы начнёте больше вникать в писательское ремесло, вас перестанет удивлять необходимость скрупулезной редакции текста. Без обид, самого часто поправляют.
"глаза кожей закрыть - можно, а глазной кожи - не бывает." - именно так. Бывает кожа на глазах, но не бывает "глазной кожи". Бывает ноготь на пальце, но не бывает "пальцевых ногтей".

2) "Согласен, есть в нём красноватый оттенок такой. А в тексте то, каким именно увидел свет солнца сквозь веки ГГ - не написано."
М-да, я думал поправка очевидна. Давайте ещё раз. Смотрите, у вас в первом предложении нарратор вещает от первого лица, как если бы он и есть ГГ, как если бы он смотрит его глазами.  И читатель, соответственно, смотрит глазами нарратора.
"Ядрёно-жёлтый, солнечный цвет света пробился через глазную кожу, насквозь. Проснуться и не открывать при этом глаза - невозможно. - здесь, нарратор как бы в шкуре ГГ. Но уже в следующем предложении, нарратор, отчего то становиться сторонним наблюдателем:
"Григорий морщился."
По сути, это начписовская ошибка сбивающая читателя.  Стоило бы начать:

"Ядрёно-жёлтый, солнечный цвет света пробился через глазную кожу Григория, насквозь. Проснуться и не открывать при этом глаза - невозможно. Григорий поморщился. - здесь, нарратор не путает читателя, изначально занимает место наблюдателя, и вопросов к "цвету света" не возникает. Но уж коль, возникла путаница, то следует соответствовать.

3) "Как может цвет(?) пробиться через, да ещё и насквозь?
А как может свет пробиться и через и насквозь? Запросто и может." - хм, вы понимаете разницу в значении слов: "цвет" и "свет"? Перечитайте своё же предложение. "Цвет света" - это не то же, что "цветной свет"! У вас, по смыслу, цвет пробивается "через-насквозь", именно цвет. Ещё раз, не свет, а цвет. Отсюда, и мой вопрос. Что непонятного?

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи....читать правила
[ Регистрация | Вход ]
Информер ТИЦ
german.christina2703@gmail.com
 
Хостинг от uCoz

svjatobor@gmail.com