» Проза » Вне категории

Копирование материалов с сайта без прямого согласия владельцев авторских прав в письменной форме НЕ ДОПУСКАЕТСЯ и будет караться судом! Узнать владельца можно через администрацию сайта. ©for-writers.ru


NIHIL INTERIT. Эпизод I. Глава I
Степень критики: Любая (Нужно больше жёсткой критики)
Короткое описание:
В разгар весенних солнечных дней главному герою романа Ивану Долженко вдруг начинают сниться мрачные сны.



Люди напуганы, люди смущены. Судный день грядёт — а они не ведают его даты. Для каждого этот день будет, конечно же, свой, в личный конкретный час, и для каждого собственный явится судия — но не в курсе никто, как для него этот судия будет выглядеть. Но даже узнай они точно тот самый день и кто их будет судить, убавится ли от этого в их сердцах испуга или смущения? Боюсь, скорее обратное.
Михаил Архангелов, вокал

«В каком году — рассчитывай, в какой земле — угадывай…»

Что же, в какой земле — таить, пожалуй, не стану. В древней, былинной, античной земле. Там, где побывали в своё время и греки, и римляне, и османы, и генуэзцы, и много кто ещё. В земле с бурным прошлым, в месте многих кровопролитных сражений берёт начало и наша история.
В земле Таврической. На полуострове Крым. Недалеко от морского побережья. В уютном небольшом городке… нет, имя города я, наверное, не буду пока называть, дабы именем этим сейчас не вводить в заблуждение, не привлекать и не отпугивать излишне тех, кто имеет уже свои мысли или предубеждения относительно данного города (достаточно уже того, что мы знаем: дело происходило в Крыму). Важно лишь знать, что поселение это не самое крупное, но и не крохотное: в меру курортный, в меру провинциальный, тихий и мирный такой городишко, почти не выделяющийся, но, тем не менее, со своими особенностями и самобытностью, поэтому по мере повествования с местом действия всё станет более или менее ясно, для тех, кто всерьёз заинтересуется. И относительно года, когда разворачивались события, скорее всего, тоже проблем не возникнет.
А потому, не откладывая в долгий ящик, — приступим.
Итак, полуостров Таврический, излучины заливов и бухт, галька, утёсы, морская рябь, пляжи, скалистые берега…
И жуткие сумасбродные наваждения.

***

Пошатываясь и судорожно озираясь, он идёт по полю. Даже не полю, а по тонущей в сумерках пустоши, где вокруг ни домов, ни дорог, ни намёка на цивилизацию, а лишь пучками торчащая из серой плеши земли жухлая обожжённая трава, только камни, пепел, гарь и… лежащие у него на пути семь трупов: первый заколот, разрезаны грудь и живот, наружу торчат внутренности; у второго с мясом вырваны руки и ноги; третий утоплен, валяется синий, мокрый, раздувшийся; четвёртый сожжён, весь покрыт чёрно-коричневой коркой; пятый задушен, на шее петля; шестой обезглавлен; с седьмого же начисто содрана кожа, а вокруг — лужа крови и лимфы.
Это место казни, место погибели.
Но он продолжает свой путь между этими бездыханными и мёртвыми телами, тщательно выбирая, куда ступить, и с горечью понимая: он здесь один, затерянный между безмолвными и недвижимыми, что не скажут уже ничего. Их удел теперь — молчание, разложение, смрад.
В этой степи не слышно человеческих голосов, только где-то вдали воют волки и каркают во́роны, обозначая свои притязания на добычу.
Но проходит не так уж много времени и, дополняя печальность картины, из неведомой дали вдруг начинают долетать протяжные гулкие песнопения — будто плач на похоронах, будто кто заунывное что-то выводит, тянет, воет, навзрыд ревёт… но почти сразу становится ясно, что это не люди, а внезапно поднявшийся ветер — холодный, секущий, пробирающий до костей, стремящийся повалить с ног.
Но он следует дальше, пусть и прилагая усилия. Шквальные порывы ветра мешают и сносят в сторону, а земля под ногами постепенно становится вязкой и мокрой. Будто пляж после отлива — только моря тут не заметно даже на горизонте. Опустив взгляд, он видит, что внизу полно влажного, серого, смердящего гнилью песка, из которого выглядывают тут и там побуревшие останки водорослей. И продолжает шагать вперёд, утопая в размокшем песке сначала по щиколотку, а затем и по голень, и по колено, и по бедро… В конце, не в силах идти по такой вот каше, он уже просто ползёт по-пластунски, раздирая рубашку, штаны, колени и грудь об острую гальку, что попадается тут и там среди всего здешнего песка, праха… и тлена.
Постепенно земля приобретает уклон, и в конце концов перед глазами появляется лысый безжизненный холм, похожий скорее на погребальный курган, чем на естественное образование. Собрав остатки сил, он ползком карабкается к вершине — и там перед его взглядом встаёт угловатая сгорбленная фигура. Приземистая завёрнутая в тёплую шаль старушка, повёрнутая к нему спиной. Она возвышается над пригорком выцветшей, поблёкшей тенью… но даже эта тень кажется до боли знакомой. Этот силуэт невозможно так просто забыть…
И он вдруг узнаёт: это бабушка, мамина мама. Дорогая, любимая бабушка. Это её убранные в пучок серебристые волосы, её извечная серая шаль.
Но ведь ушла, умерла она… уже десять лет как.
Почему же она сейчас здесь… и почему от её спины веет какой-то стужей? А от шали, накинутой поверх плеч, несёт чем-то пыльным и ветхим — забытым, покинутым, похоронным?
Иссиза-чёрные тучи плывут над долиной. Что-то траурное ощущается в воздухе. Всё сильнее сгущается мрак.
А он собирает последние силы, подползает к ней, к этой вроде родной и знакомой, но до сих порой стоящей к нему спиной бабушке и, становясь на одно колено, с разъедающими душу тревогой и недоверием, с замиранием в сердце спрашивает у неё:
— Кто… кто ты?..
И фигура приходит в движение, и голова поворачивается к нему, свирепо, хищно и будто с усмешкой произнося:
— Я… я — твой кошмар, Ванечка. Я — Смерть твоя.
А он, с ужасом слыша собственное имя, так и не осмеливается встать с колен и, застыв в этой позе, продолжает смотреть на приближающееся к нему нечто. И различает под растрёпанными пепельными волосами лишь два пылающих красным огнём демонических глаза и чёрную пропасть вместо остальных черт лица. А потом, оглядевшись, замечает и непроглядную, вязкую, как дёготь, тьму, что всё обширнее разливается в небе над пустошью.
После чего судорожно начинает пытаться отползти прочь, тщетно перебирая не слушающимися ногами, и слышит хриплый голос: «Ну что, пойдём?» — и чувствует, как тянутся к нему длинные — длиннее, чем вся бесконечность, — полуистлевшие, кривые, когтистые руки, готовые сжать, растерзать, схватить его сердце, выжать до капли, и…
Тут он холодном поту просыпается.

***

Что ж, на земле сотен тысяч сражений он тоже боролся в эту ночь… Боролся с тенями, боролся с воздухом. Тёмная, душная, липкая южная ночь будто целиком проглотила его — да так и выплюнула, не переварив. И пусть Иван дёргался, сопротивлялся, он всё равно был в итоге повержен. Был смят и раздавлен этими наваждениями. Очнулся запутавшимся в простынях, едва дышащим, едва живым.
И ещё долго лежал, будто с вынутым сердцем, — резко проснувшийся, но так окончательно и не пришедший в себя и теперь балансировавший на той холодящей кровь грани, когда сон вроде кончился и вокруг проступила явь, но ужас от увиденного никуда не пропал. Напротив, образ кошмара стал даже объёмнее, перенёсся вслед за Иваном в реальность, оставляя внутри щемящее чувство страха.
Будто ты убежал, но не спасся, и ужас ещё впереди.
Не в силах ни перевернуться, ни встать, он продолжал корчиться в неудобной и неестественной позе. Кости ломило, суставы и мускулы ныли, как после долгого и надрывного бега. Горло саднило и жгло, во рту проступил металлический привкус крови. Черепную коробку меж тем раскалывало изнутри от вопросов.
Эти сны, в которых царила гибель, эти образы, предвещавшие беду, — почему они вдруг явились? Зачем они? Для чего? Кто подскажет? Кто объяснит? К кому обратиться?
От этих неясностей бросало в дрожь. И именно с этих кошмаров и дрожи начался для Ивана путь поисков и метаний под гнётом великого, но до боли знакомого всем нам страха. Страха, который до определённого момента дремал где-то в глубине, но благодаря кошмарам проснулся и стал распускаться в нём, как бутон. Страха, который сам Ваня вслух назвать не решался.
Ведь это был горький и унизительный страх загнанного в угол существа — мелкого, беспомощного и уязвимого, в бессилии трясущегося перед лицом Её Величества Смерти.

***

Стоит ли упоминать, что и весь последующий день он ощущал себя абсолютно разбитым. Сначала, собрав остатки сил и стиснув зубы, кое-как поднялся с постели. Затем дрожащими руками сварганил завтрак, не без труда проглотил его и, отыскав то тут, то там по квартире штаны, футболку и пару носков, побрёл в ванную. И там завис минут на пять, в беспомощности рассматривая своё отражение в висевшем над раковиной замызганном прямоугольном зеркале: глядевший оттуда человек озадачивал, отталкивал и… даже шокировал. Иван не узнал бы себя, если бы увидел эту физиономию (или, скорее, бледную помятую резиновую маску?) где-то ещё, а не в отражающей поверхности.
Поэтому ещё долго, не отводя от зеркала взор, Ваня оторопело ощупывал свою голову и выступающие части лица. Волосы — когда-то русые с насыщенным медным отливом — теперь будто выцвели и потускнели, свалялись, посеклись, потрухлявели, по облику больше напоминая высохшие заросли трав, что украшают степи и луга где-то в ноябре. Глаза под взлохмаченной шевелюрой — которой вряд ли даже тремя расчёсками удалось бы придать благопристойный вид — вроде бы были те же: серо-синие, волевые… но только они ввалились куда-то глубоко в припухшие веки и лишь едва проглядывали из-за складок кожи. Кожи, выглядевшей бескровно, зеленовато, безжизненно. Даже веснушки на щеках как-то померкли — теперь на лице тут и там горели будто из подросткового периода вернувшиеся прыщи.
Иван отодвинул нижнее веко на левом глазу и в упор приблизился к стеклянной границе между собой и отражением. Глаз был испещрён капиллярной сеткой, весь белок приобрёл какую-то желтовато-кровяную раскраску. Так же неутешительно всё было и ниже: нос, который и так был слегка картошкой, теперь будто ещё сильнее набух и торчал как-то набекрень, на щеках проступили скуловые кости, губы обвисли, подбородок порос вразнобой торчащей щетиной. Эта щетина окаймляла и рот, поблёскивая золотистым в сиянии прикреплённого под потолком плафона.
— Тьфу, гадость, — буркнул, резюмируя, Ваня. — Чтобы не приняли за наркомана или какую-то пьянь, надену бейсболку. И надвину её на глаза пониже.
После этих слов сборы продолжились: он неряшливо оделся и, поглядев на часы, спешно — насколько это представлялось возможным на подкашивающихся ногах — покинул квартиру.
Дальнейший путь пролегал через затенённые и отдающие сыростью подъезд и двор на светлую и просторную улицу. Там, как ни в чём не бывало, в кронах деревьев играло солнце, иногда налетал свежий бриз, а по дорожкам бродили стайки людей — как следующих по делам, так и просто отдыхающих. Выдался вполне погожий апрельский день, вокруг мерно и безмятежно дышал городок у моря, но Ивану было совсем не до этого. Ему нужно было ещё как-нибудь добрести до работы…
Боже, как тяжело ему было плестись опять туда, в эту и без кошмарных снов уже осточертевшую контору, но… «Надо, — так мысленно подгонял себя Иван. — Надо идти, без работы сейчас никак, не по всем долгам я ещё расплатился…»
Обязательства с привкусом безысходности толкали его вперёд. Но в итоге, как ни торопился, в офис он всё равно прибыл с получасовым опозданием. И как результат — выговор, головная боль, ещё больше смятения и подавленности.
Глотая на рабочем месте одну чашку кофе за другой, но так окончательно и не придя в себя, Ваня судорожно и безрезультатно пытался понять: почему же ему так погано? Отчего какая-то чёрная тоска зародилась внутри, откуда это чувство тревоги… и загнанности? Ощущение захлопнувшейся западни.
Трудно было поверить, что всего один сон, пускай и до крайности безумный, мог так выбить его из накатанной колеи. Голова шла кругом, руки едва могли удержать даже кофе. Один только сон — и такой нокдаун?..
А может, кошмар всё же был не один? Просто запомнился сильнее, так как пришёл под утро? А на самом деле бессмысленных и беспощадных снов было много: целый сонм, целая вереница? Быть может, они являлись уже не первую ночь, просто он их забыл, может, они выветрились из памяти?
Иван не считал себя настолько впечатлительным, чтобы испытывать такой стресс из-за сновидений, пусть и наполненных всякой жутью. Хотя он, по забывчивости или по иной причине, всё же кривил здесь душой. Вспомни он, как его в малые годы пугали до чёртиков некоторые фильмы, увиденные посредством ночного эфира ТВ или домашнего видеомагнитофона, он бы немного иначе оценил свою восприимчивость ко всякого рода ужасам.
Но очевидным в то утро было одно: он чувствовал себя истощённым, как будто отравленным… или же чудом вылезшим из гущи массовой потасовки. Тело ныло, мысли плыли, во рту проступал горький привкус.
Даже солнечный свет за окном не вселял никакой радости, лишь заставлял морщиться и страдать.
Но даже несмотря на эти страдания, Иван не мог тогда предположить, что это только начало и что в дальнейшем кошмары будут брать его за горло всё крепче, пока не сожмут мёртвой хваткой — и не будут уже отпускать, являясь без выходных, еженощно.
— Чё, Вань, похмелье? — поинтересовался сидящий в двух метрах от нашего героя коллега — двадцатипятилетний раздолбайского вида брюнет с жвачкой во рту, серьгой в ухе и татуировкой на правой руке (её замысловатый орнамент выглядывал из-за короткого рукава футболки).
— Да так, Валер, спал очень плохо… — проронил Ваня.
— Такое ощущение, будто вообще не спал, — чавкая резинкой, возразил темноволосый парень. — Чё, расстался со своей и пошёл вразнос? Отправился на какую-нибудь вечеруху? Танцевал всю ночь, небось… или вспомнил старые времена, расчехлил гитару и чесал по струнам с гопарями в парке до утра? А? Колись давай.
Пришлось подчиниться, скрыться с работы всё равно было некуда.
— Нет, не в вечеринке дело… — вздохнул Иван. И вкратце поведал о причинах своей слабости и хандры.
Валерий, охотно выслушав получившийся нервным и сбивчивым рассказ, на полном серьёзе заявил, что при таких вот видениях лучше всего пойти в церковь. Поставить свечку, подумать о чём-то хорошем. Благо, храм располагался недалеко, в него можно было заскочить хоть на обеденном перерыве.
— У моей мамы просто что-то подобное было, — добавил он в конце своей речи. — Реально, знаешь, помогло. Как в фильмах про экзорцизм: тьма развеялась, настал покой. Благодать, понимаешь.
Ваня, конечно, не ожидал услышать такие благонравные вещи от вечно жующего резинку соседа по офису, но не возражал и даже кивал в ответ.
— А ещё хорош кофе хлестать, — таков был финальный совет коллеги, — только хуже станет. На вот, воды попей. Совсем ты по похмелью не спец, я смотрю.
Иван принял в руку бутылку минералки, а сам задумался о данных ему рекомендациях… только в храм не пошёл, решил действовать иначе.
Во время обеденного перерыва он записался на приём к доктору. Забрёл в расположенную неподалёку районную поликлинику, отстоял небольшую очередь в регистратуру, устало назвался в окошке: «Долженко Иван», — после чего получил свою амбулаторную карту и талон к невропатологу. На удивление, в нужный кабинет удалось попасть быстро — наплыва желающих не наблюдалось. Сидящий за дверью с табличкой «Невропатолог» врач равнодушно спросил: «На что жалуемся?», — потом с таким же скучающим видом выслушал ответ, провёл осмотр, проверил рефлексы, что-то про себя поразмыслил, поначеркал едва разборчивые каракули в предоставленной ему медкарте и выписал даже не один, а целых два препарата, оказывающих нужный умиротворяющий эффект.
Конечно, порой решение сложных проблем оказывается весьма незамысловатым, поэтому и Иван надеялся, что спасётся от наваждений простым приёмом лекарств. Тем же вечером таблетки были приняты. Но видения не прекратились. Наоборот, углубились, стали отчётливее и дополнились навязчивыми и бредовыми сюжетами про поездки в бесконечном чёрном тоннеле и про падение в бездонную пропасть — и всё это в состоянии полного паралича, оцепенения и паники, без возможности даже за что-нибудь уцепиться.
После четырёх невыносимых ночей, наполненных такими подавляющими волю и разум метаниями, нервы вымотались окончательно. Терпение кончилось, и разочарованный Ваня бросил принимать сводящие с ума пилюли, смыл все жёлтые и розовые кругляшки в унитаз.
И в итоге решил всё же отправиться в церковь, как искренне советовал ему не так давно коллега, по доброте и простоте своей души. Да и Ванин внутренний голос стал подсказывать ему после очередного болезненного пробуждения, что это, наверное, единственный выход. Уж больно сны стали напоминать чертовщину. А нечисть, если верить пословице, всегда боялась церковного ладана.
Не поленившись и собравшись с духом, Иван явился в храм перед работой, с утра. Не успело ещё солнце как следует оторваться от горизонта, а он уже стоял внутри церкви и, вдыхая ароматы свечей и ладана, рассматривал иконы. Заметил и небольшую очередь смиренных прихожан, что уходила к священнику, облачённому в церемониальные, отливающие золотом одежды, и каким-то образом догадался, что это — на исповедь. В конце очереди стояли сухонький дедушка с седой бородой и тётенька, державшая на руках младенца. Правда, подойдя ближе, Долженко понял, что эту особу скорее можно было отнести к девушкам — хоть она и выглядела уже уставшей от жизни, навряд ли ей стукнуло намного больше недавно закончившего институт Вани. Да и повязанный на голове платок — типичный для всех женщин в церкви — частично скрывал её молодость.
Наш герой скромно пристроился в этом хвосте и попытался разглядеть, что же происходит с другого края людской цепочки, каким образом там всё делается. Деталей процесса расслышать и рассмотреть не удалось, но возвращавшиеся после исповеди прихожане поражали благоговейным, растроганным, осчастливленным выражением лиц.
Поэтому Ваня решил постоять в очереди до конца. Тихо, никого не беспокоя, он ждал, наблюдая, как свет ещё не распалившегося во всей мощи и ярости солнца мерно лился в узкие проёмы окон-бойниц, проникая по лучику, небольшими полосками внутрь громадины храма, оставляя отблески-зайчики на сводах, стенах и колоннах, искрами разлетаясь от золочёных предметов убранства.
Вот и дедушка уже пошёл совершать своё таинство, а Иван начал переминаться с ноги на ногу, нервозно ожидая своего часа, будто очередь вела не на исповедь, а на эшафот. Однако перед ним стояла ещё мамочка с ребёнком. И как раз она, эта мамочка, вдруг повернулась и невзначай обратилась к Ване, глядя на него снизу вверх, из-за своего крайне невысокого роста.
— Вы в первый раз сегодня? — с искренним любопытством спросила она.
— В первый, — скомкано ответил Иван.
— Ничего не бойтесь, всё мирно пройдёт, хорошо, на душе легче станет.
— Хотелось бы, — выдохнул Ваня. — Хотелось бы…
— А я здесь регулярно, знаете, — вела далее собеседница. — И какой только грех с души не спадёт, ох! Прям как камень с сердца… Я уже почти обо всём рассказала. И как мужу изменяла… и как мать поносила последними словами… и как у отца деньги украла… а у отца этого вот, — она кивнула на младенца, — деньги вымогала. Клянчила, как могла. От безысходности всё, от безысходности.
Не старая ещё особа, похоже, решила в придачу и перед соседом по очереди исповедаться, излить вновь — хоть на кого-то, лишь бы тот слушал, — всю черноту из сердца. Ваня застыл под этим дождём из слов. Правда, трогала его даже не череда вполне стандартных грехов, в коих повинны 88,8% людей, — его задела и сковала мысль, проклюнувшаяся в нём самом.
— А о чём я буду рассказывать? — с неподдельной тревогой спросил он самого себя. Ведь его скорее беспокоили не собственные грехи, а угроза чего-то потустороннего.
— А вы что, не подготовились? — укоризненно произнесла женщина.
И видя виноватость в лице Ивана, сразу дополнила:
— Подготовиться надо. Все грехи вспомнить. Записать на бумажку, вот как у меня.
Растерянный юноша, мельком глянув на белеющий в её руках сложенный втрое или вчетверо тетрадный лист, хмыкнул и сказал:
— Тогда я в следующий раз пойду, не сегодня.
Дитя на руках собеседницы подало нерешительный голос, и мама начала его укачивать — а сама спохватилась:
— Да где же этот помощник… дьячок или служитель, не знаю, как там его, — обеспокоенно, с ноткой некоего возмущения, проговорила она, по прежнему прижимая младенца к груди. — Обещал мне дитятку подержать, пока я пойду на исповедь. Молодой такой парень, в чёрной рясе, ходил тут, не видели?
— Нет, — искренне ответил Ваня.
А потом, видя тревогу в глазах у своей собеседницы, начавшей оглядываться по всем углам храма, решил проявить учтивость:
— Давайте, раз надо, я подержу.
— А вы… точно его не уроните? — боязливо бросила женщина, глядя на своего соседа в упор. Её опасения были понятны, и виной тому был, само собой, не только материнский инстинкт, но и слегка помятая внешность самого Ивана.
Долженко слегка ухмыльнулся, развёл руки в стороны и произнёс:
— Да нет, конечно, буду крепко держать, обещаю, — и, сам того не ожидая, будто бы рефлекторно (видимо, окружающая обстановка располагала), перекрестился. И хотя в церкви не бывал уже лет десять, сделал всё правильно: пальцы как надо сложил, правой рукой, от правого плеча к левому.
Его собеседница восприняла это как знак искренности и надёжности. Поэтому согласилась и протянула дитя Ивану.
— Подержите тогда, я скоро. Вот так, аккуратненько возьмите, вот так.
Наш герой принял свёрнутого спящего кроху, а его мама поправила на голове платочек и откланялась:
— Спасибо вам. Если захнычет, немного покачайте его… Ну, я пошла.
Иван же удалился от места таинства, отойдя с младенцем в один из боковых приделов. Там он вдыхал запахи из лампад и всматривался в представленные вокруг в изобилии образа — вроде добрые и благие, но…
Сконцентрироваться на добром не получалось. Внутри Вани зрел, проявляясь перед его мысленным взором, образ чего-то чёрного, мрачного, вездесущего и неумолимого. Того, от чего никто из людей не имел возможности скрыться.
Приходило горькое ощущение. Ощущение конца. Чувство того, что жизнь кончится не завтра, а уже сейчас. Пускай она продлится ещё сорок лет или больше, но в ней не будет уже ничего интересного, выдающегося, удивительного. Всё так и будет идти по накатанной: уныло, избито и буднично.
Юность кончилась, развеялись грёзы, прошли те весёлые деньки, когда он мог полностью отдаваться своим увлечениям, пробовать снимать кино или играть в гараже на гитаре — в одиночку или же вместе с одноклассниками и сокурсниками. Теперь это всё было в прошлом. Пошёл уже третий десяток, и надо было пахать, чтобы жить, ходить на работу, терпеть, выбивать с мозолью копеечку. Такой рисовалась жизнь… или не жизнь уже?
Ваня тщетно старался найти в окружающих картинах, звуках и запахах что-то светлое, приободряющее. И с жалостью глядел на ребёнка в своих руках. Этой крохе ещё только предстояло вкусить всю постылость и праздность этого мира.
В разгар этой внутренней борьбы и связанных с ней колебаний к Ивану вновь подошла его недавняя собеседница.
Он беспрекословно отдал ей малютку, ещё раз огляделся окрест, вдохнул полной грудью, вынул из кармана заранее купленную свечу, зажёг и поставил её в отведённое место, после чего, вспомнив, что надо ещё добраться до офиса, безмолвно вышел из храма прочь на залитую солнцем улицу.
От посещения церкви остались скомканные впечатления. Ведь он опять не нашёл ответов. Да и мог ли найти? Или надо было просто лучше формулировать вопросы, а не кидаться из стороны в сторону? Но возвращаться было уже поздно: Ваня спешил на работу — вновь, опять, как всегда, ничего удивительного…
Удивительное заключалось в том, что в последовавшую за походом в храм ночь навязчивых и мрачных снов уже не было.
Они вернулись на третий день.

***

Над землёй царит ночь — тихая, безмолвная… и непроглядно-чёрная. Черно небо, черны облака, черна степь, чёрен асфальт под колёсами. Всё в округе сковано мраком, всё застыло базальтовым монолитом, и ничто, кажется, не потревожит этот кристаллизовавшийся покой до утра…
В руках послушно поворачивается руль. Под шинами шуршит узкий Крымский серпантин. Авто, не особо сбавляя скорость, входит в крутой поворот. Что скрыто там, за изгибом пути, не видно из-за поросшей растительностью кромки холма, и глаз различает лишь поблёскивающее, будто антрацит, небо и скалы возле обочины — что ж поделать, особенности рельефа. Ничто не предвещает беды…
Но вдруг из-за виража на дорогу просачивается сияние, а уже через секунду навстречу выпрыгивает — резко, молниеносно — выжигающая до нутра яркая вспышка. Это дальний свет фар, это встречный автомобиль, несущийся на рандеву с неизбежным!
И как итог — неминуемое столкновение: бах! — лязг, треск, звон осколков. Две машины, не успевая затормозить, срастаются в смертельном поцелуе. Ломаются бамперы и капоты — а также руки, ноги, тела сидящих внутри. Фрагменты металла и пластика, мельчайшие искорки стёкол, капли не так давно прошедшего дождя и крови, — все они несутся навстречу друг другу, чтобы слиться в едином ужасном месиве.
И он, влекомый непреодолимой жестокой силой, не удерживает в руках руль и, подобно раненой птице, вылетает наружу — сквозь тот проём, где ещё недавно было лобовое стекло. И прямо в воздухе чуть не сталкивается с несчастным водителем встречной машины — с так же безвольно летящим толстым, потасканным, обрюзгшим мужчиной. Его грузное тело просвистывает, будто артиллерийским снаряд, совсем рядом с Долженко, но даже за эти полмига пухлые облезлые губы, едва шевелясь, успевают прошептать Ивану на ухо следующие слова:

Как выходит из кокона бабочка,
А за бдением следует сон,
Так из жизни гибель рождается.
Был ты прах — будешь в прах возвращён.

Кануть в Лету всему уготовано,
Вечно храмам-дворцам не стоять,
Что построено, всё будет сломано,
Всё пожрёт Её хищная… рать…

И замерев лишь на крохотное мгновение, время вновь возобновляет свой бег — и все тела и предметы вновь с дикой скоростью мчатся навстречу друг другу. В доли секунды на дороге образовывается искорёженное нагромождение металла — бесформенная могила, из которой никого уже не спасти. А в небе — сперва неуверенно, потом всё активнее — начинают плясать зарницы, освещая собою ландшафт. И в отблесках этих далёких молний становится видно, что холм возле шоссе совсем не безлюден. На его каменистом склоне сидит человек — некто в чёрном, в мешковатой толстовке с накинутым на голову капюшоном. Таинственный и безмолвный , он неподвижно сидит, уткнув подбородок в ладони.
В это же время на дороге из смятого в корявый ком автомобиля вылезает другая ладонь: окровавленная, трясущаяся, ищущая поддержки и помощи. Рука тянется в сторону таинственного человека на склоне, трясясь, конвульсируя… но буквально за пару мгновений ослабевает и повисает неживой плетью. Всё кончено. А неизвестный, хоть и находится не дальше чем в паре десятков шагов, не собирается двигаться с места, и в позе его не заметно даже намёка на сочувствие и участие…
Иван же, перелетев через кузов встречной машины и жёстко приземлившись на асфальт, теперь кое-как приподнимается на разодранные колени, беспомощно оглядывается и наблюдает весь царящий рядом хаос, видит со стороны картину гибели и уничтожения. Из груди вырывается хриплый стон – под кожей и ещё глубже внутри свербят и жалят попавшие туда осколки стекла и щепы металла.
Как же хочется отвернуться и смотреть прочь, чтобы не видеть этого краха и месива… но охваченное непонятным ступором тело отказывается слушаться. Поэтому, будто заворожённый, Ваня продолжает смотреть на место трагедии и не может оторвать взгляд…
Но вдруг на его плечо ложится чья-то тяжёлая и невообразимо холодная длань. Это прикосновение рождает внутри пустоту. На место оцепенения приходит озноб — внутри разливается размягчающий мышцы и разжижающий рассудок страх.
— Я сзади, Ванечка, — произносит ледяной голос.
Несчётное множество мыслей и чувств, кажется, успевает расцвести и завянуть внутри Ивана, пока он, содрогаясь всем существом, медленно оборачивается… чтобы затем беспомощно лицезреть раздирающие тьму фары несущегося прямо на него третьего автомобиля. Не имея какой-либо защиты, Ваня тщетно пытается заслониться хотя бы руками, но видит, что это бесполезно, так как руки просто тают в направленных на них двух ярких столпах огня. Ещё мгновение — и всё выжигает испепеляющий свет.

***

Иван вздрогнул и моментально очнулся. Попытался вновь закрыть глаза — нет, слишком нервно… и жутко: фары мчащего на высокой скорости автомобиля вновь и вновь всплывали перед его взором. Сердце, будто норовя вырваться наружу, отчаянно билось в грудную клетку.
Поэтому долгое время он просто лежал и глядел в потолок, почти не моргая. Поняв, что сон уже вряд ли придёт, кинул взгляд на часы: четыре утра, самое тёмное время. И на работу вставать было ещё ой как нескоро…
Впрочем, не только из-за кошмаров Ивану не удавалось хотя бы чуть-чуть успокоиться: обстановка вокруг тоже была накалена, и в спальню из-за стены сочились звуки ругани. Живущие по соседству муж и жена вновь устроили перепалку, опять повторив уже не раз изъезженный ими сценарий: он кричит и винит её во всех бедах, она отбрёхивается и посылает его, он вскипает, в приступе бешенства бьёт её, она тихо плачет, потом ревёт навзрыд, он падает на колени и кается, рвёт на себе рубашку (Иван был готов поклясться, что слышал треск материи).
И это тоже сводило с ума — ведь все эти битвы и склоки повторялись, как шарманка, уж невесть какую ночь. Если не у одних соседей, так обязательно у других. А ещё наверху кого-то постоянно тянуло в пляс, и после полуночи вполне нормальным было услышать сотрясающий потолок танцевальный ритм. А если ещё вспомнить визжащих детей…
Продолжая смотреть в потолок, Ваня тяжко вздохнул: как же осточертела, как обрыдла ему уже такая жизнь.
— Да, Оксан, кажется, теперь я тебя понимаю, — прошептал он.
И, не вставая с постели, пошарил рукой по тумбочке. Нащупав вчетверо сложенный лист бумаги, что неприкаянно валялся там уже который день, Иван со вздохом подтянул его к себе и положил на грудь, ощутив при этом труднообъяснимую тяжесть, будто это не покрывшееся пылью письмо легло сверху, а увесистый камень.
Развернув белеющее во тьме полотно листа, Ваня, сощурившись, вновь пробежал взглядом по написанным фломастером словам (хотя прекрасно их помнил): «Прощай, мы встретились случайно и зря. Забудь, не ищи меня. Уже поздно».
Долженко тяжко вздохнул и выпустил письмо из ладоней. Оно само собой скатилось по одеялу и упало на пол. Так, кажется, и вся жизнь Ивана как-то незаметно, сама собой пошла по наклонной.
— Два года, — еле слышно произнёс Ваня. — Два года жили вместе… жили — и на тебе: не ищи, не зови. Как псу под хвост…
Картина действительно рисовалась печальная: ведь ещё полмесяца назад всё шло по накатанной колее, ровно и плавно, у него была избранница, можно сказать, спутница жизни и вроде налаженный быт… но всё это рухнуло всего за неделю, не дав ему ни сообразить, ни опомниться. Вся выстраивавшаяся до того жизнь обратилась в груду смятого после крушения металла, в ненужные обломки. Та, с которой он надеялся создать семью, ушла. Остался лишь он, наедине с собой, ничтожество перед лицом мироздания. Осталась лишь горечь… и пустота. Остались только долги и опостылевшая работа. Да и то, что было раньше, теперь казалось наигранным, картонным, фальшивым. И вокруг образовался как будто вакуум.
Вакуум, в котором не на что опереться. Вакуум, в котором никто не расслышит твой крик. Ведь вокруг у людей тоже крахи и срывы.
И что же ты собираешься делать, Иван?
Он не мог дать конкретный ответ, что же именно, но в тот момент, лёжа в измятой постели, рассерженно поклялся, что с этого дня будет что-то менять, выкарабкиваться, а не складывать лапки и разлагаться здесь, в вертепе пошлости и безнадёги.
Такое решение тоже таило в себе опасности: в жизни встречалось немало случаев, когда ведомые подобными намерениями люди оказывались вовлечёнными в тоталитарные секты, финансовые пирамиды или плохие компании (и доподлинно неизвестно, чем одно было лучше другого). Но Ивану, возможно, слегка повезло, ведь тропинка поисков перемен привела его — после нескольких злоключений — в группу «Nihil Interit». Хотя и этот итог, как потом станет известно, скрывал в себе немало угроз.

***

С рассветом, едва часы пробили шесть, небритый и слегка взлохмаченный Ваня выбрался из дома. До начала рабочего дня было ещё много времени, но ему позарез нужно было развеяться и хоть как-то прийти в себя (он даже хотел выйти к морю, взглянуть на волну).
Как это ни странно, на дворе уже маячили поднявшиеся ни свет ни заря соседи. Причём не бабуси или иные — чуть меньшего возраста — тётеньки, которые, как показывают наблюдения, очень часто кучкуются и общаются на придомовых территориях. Тем утром в том конкретном дворе всё было иначе: Ваня заметил, что справа, у входа в соседний подъезд, за невысокими зарослями кустарника оживлённо переговаривались устроившиеся на скамейке три старичка. Так как Иван вырос в описываемом квартале и с самого детства изучил почти всех его обитателей, ему не составило труда различить, кто был кто в том собрании: с левого края восседал солидный, округлый и лысоватый Виктор Петрович, далее, с кепкой на макушке, сгорбился щуплый и невысокий Николай Кузьмич, а последним расположился вытянутый ввысь и сверкающий снежно-белыми гладко уложенными волосами Леонид Андреевич.
Беседа у дедушек протекала бурная, поэтому Ваня, хоть и шагал в противоположную от собравшихся сторону, прочь из двора, всё же прекрасно расслышал их активное обсуждение:
— Ох, как же больно, братцы… раскалывается голова.
— Дык, ёлы-палы, ты пить-то кончай. Кончай, я тебе говорю, слышь, Никола?
— Бросит он, как же. К врачу его надо везти. Только не к нашему, тот не умеет запой лечить ни хрена. Потому что сам алкаш, во…
— Да не мельтеши ты, Лёнь, сами знаем… В общем, Коля, ты понял нас. Завязывать тебе надо. А то к тебе вечно как ни придёшь, ты уже в разобранном виде.
— А что такое, собственно?
— Забыл совсем, да? Я ж у тебя давно спросить хочу… мы оба хотим. Ты ж обещал сообщить нам, узнать через Людку, когда там у нас встреча одноклассников намечается.
— Вот именно, обещал. Всё же шестьдесят лет после выпуска. Узнал, или как?
— А будет она-то, братцы?
— Ты кончай тут. А как же — будет, должна быть…
— Щас… дайте подумать. С Людкой я говорил аль нет…
— Тьфу! Да с тобой каши не сваришь, Коля-Николай. А ведь с одноклассниками увидеться хочется.
— Только там, кажись, одноклассников уже не осталось. Одни одноклассницы… А мы тут с вами, ребят, как три тополя на Плющихе.
— Да уж, как ни крути, всё меньше и меньше нас…
— А ведь Гришка Нечипорук умер. Слыхали?
— Нет… или всё же…
— Да чего мы только уже не слыхали. Этот умер, тот умер. Это уже не остановить. Пришли, ушли, и уже… как-то ровно к этому дышишь.
— Ох, ребят… да как же тут ровно дышать. Это не пустяки. Это с ними жизнь наша уходит. Как вы не понимаете… Э-эх… Без них, без родных, без друзей, мы и сами… пустеем. Вянем.
— А что ж ты хотел? Мы уже не будем прежними. Годы…
— Ты и так уже завял, Коль. И совсем пропадёшь, если будешь продолжать так водкой злоупотреблять. Бросай, послушай друзей.
— Эх, товарищи… Больно, противно, конечно. Ну, а что делать? Я один остался… Сам на вредном производстве трубил. Все коллеги мои тогдашние, все до единого, в могилах уже давно. Организм отравлен. А я здесь. Может, только водка и спасает?
— Слышали уже, от многих такое слышали…
— Да ну тебя, Никола, заладил опять. Разузнай просто уже, когда будет встреча эта, и скажи нам. Пошли, Вить.
— Пошли, что поделаешь.
Двое старичков двинулись прочь, а Николай Кузьмич остался на придомовой скамье, тихо причитая: «Кажись, всё-таки, эта встреча в феврале была. Пропустили».
А Иван уже практически пересек дворовую территорию, уже почти покинул это пространство, но застопорился, притормозил и встал, слушая вздохи пожилого человека.
«Мы никогда не будем прежними», — крутилась мысль в голове.
Долженко обеспокоенно, ощущая внутри некую смесь заботы и жалости, издалека смотрел на сгорбленную фигуру на лавочке. Обитавший в соседнем подъезде родной для Вани пятиэтажки пожилой Николай Кузьмич, видимо, опять весь вечер (а может, и полночи потом) пил горькую и сейчас, с утра, имел вид понурый и слабый. Сидя спиной к наблюдателю, он сдержанно всхлипывал и слёзно жаловался на жизнь единственным оставшимся собеседникам — шныряющим вдоль скамьи голубям с воробьями, которых дедушка сам регулярно подкармливал.
Иван подошёл и вежливо поздоровался. Старик обернулся и отозвался усталым дрожащим голосом. Выглядел он, будто всё на свете потерял (во многом, так оно и было: жену схоронил пять лет назад, жил один-одинёшенек, даже собака сдохла). Грустное лицо дедушки чем-то напоминало сухофрукт: загорелое, всё в морщинах и складках, с ввалившимися из-за отсутствия многих зубов губами. Только подёрнутые пеленой слёз глаза лучились какой-то… искренностью.
Ваня деликатно поинтересовался, как дела.
— Ох, Ванюш, какие ещё там дела… — запричитал Николай Кузьмич. — Сил уже нет, ох, грехи мои тяжкие. Тут ещё эта напасть навалилась…
Старичок замялся, шамкая челюстью, а Долженко не вытерпел и спросил:
— Какая напасть? — думая, что соседу, возможно, необходима какая-то помощь.
— Спать не могу, Ванёк, — жалостливо проговорил дедушка. — Не идёт сон полночи ко мне, только мысли приходят… тяжкие. Наливаю стакан и пью, чтобы всю эту тяжесть развеять.
— Может, не надо? — со смесью скепсиса и нерешительности спросил Иван.
Но Николай Кузьмич, будто не заметив данной реплики, продолжал:
— А как отрубишься, одна грусть-печаль является, дрянь сплошная снится. Ворочаешься всю ночь до рассвета.
После этих слов молодой собеседник от неожиданности встрепенулся, так как совсем не предполагал услышать, что ночные кошмары донимали не только его.
— Кладбища всякие, могилы, кресты… всё такое угрюмое, — описывал далее дедушка. — А ещё леса. Да не здешние, не нашенские. Ёлки тёмные кругом, чаща жуткая. А в самой чаще покосившийся домик стоит…
Ваню аж передёрнуло. Ему вдруг вспомнилось, что ему тоже не так давно снился лес: густой, дремучий, буреломный. И было абсолютно неясно, куда идти в этом бору, ведь в нём не было никаких ориентиров — только мрачные едва проходимые заросли, через которые нельзя было разглядеть не то чтобы какой-то выход, но порой даже солнце. Оставалось только блуждать, путаться в этих тенях и бродить кругами.
А ещё, петляя среди деревьев, Иван каким-то неведомым образом знал, внутренностями чуял, что в самом сердце этих дебрей он найдёт дом — хижину, где живёт старуха. И куда бы он ни направился, в какую сторону бы ни пошёл, ни пополз, ни побежал, он всё равно выйдет в итоге к этой избе со старухой, попадёт прямо к Ней… на съедение.
И других альтернатив не было, из чащи некуда было деться. Ведь этой чащей была… сама жизнь. Ведь и в реальности он тоже постоянно плутал, петлял и не разбирал дороги. Продирался через дебри, натыкался на преграды, падал, вставал, полз неизвестно куда — и всё равно не видел выхода. Был потерян и одинок.
Ваня с горечью осознал: он уже давно не управлял своей судьбой, он лишь нервно и дёрганно то убегал от чего-то, то сворачивал из-за препятствий, то судорожно пытался куда-то забиться и спрятаться, тратил силы на поиски укрытия. Не прорубал себе путь, не шёл напролом, побеждая невзгоды, а трусливо метался, как заяц, в сумрачном лесу. Он не был хозяин своим решениям и поступкам. Его гнали страхи, его толкали и пинали суровые силы извне, как во снах, так и наяву, что ещё печальнее.
Из пучины этих горестных дум Ваню вырвали слова Николая Кузьмича.
— Что, тоже плохо, Ванюша, да? — догадался сосед.
— Да, дядь Коль, знаете, тоже хреново спал… да и сны снились — просто жесть, такие бредовые! — не выдержал Ваня.
— Эх, соседушка… — зацокал языком престарелый жилец. — То-то вижу ещё, твои локоны рыжие теперь с проседью! Видно, совсем уже тревоги достали?
Иван удивился (сам он в своих волосах седины не заметил), но кивнул.
А дедушка продолжал:
— Ладно я, своё уже пожил… Но вам, молодым-то, чего печалиться… Сдаётся мне, что это вообще в нашем дому бесовщина какая-то. Сила нечистая.
— Да ну? — как-то автоматически вырвалось у Вани.
— С ума же по одиночке сходят, забыл? — ответил пожилой человек. — А если нас с тобой вместе всякая дурь атакует, то не иначе как нечистые балуются. Но есть в округе те, кто может в таких вот случаях помочь. — Иван после этих слов весь обратился в слух. — У нас же тут недалеко живёт ведьма, гадалка, судьбу предсказывает. Жозефиной зовут… или Жоржеттой? Забыл. А нас самом деле — Клавдия она (только не говори ей, что я проболтался). Говорят, всё, что на картах раскинет, всё сбывается. Да и зелья варит… кхе-кхе… сильные. Своё дело знает, короче. Я и сам к ней когда-то ходил, предсказала она мне, что я один останусь, — и ведь так и вышло. Так что загляни к ней обязательно, и мне принеси то, что она тебе посоветует, оберег там какой или что. Она живёт в той стороне, ближе к рынку, в том ветхом квартале, знаешь, где улицы Чехова и Нахимова пересекаются, старый дом. Второй этаж, квартира справа.
— Вроде понял, Николай Кузьмич, понял, найду, — нервно посмеиваясь, закивал Иван, почёсывая затылок. — А, кроме ведьмы, есть ещё кто-нибудь?
Старичок покопался в чертогах разума:
— Эх, ну а ещё есть священник в ближайшей церкви, — прохрипел он после небольшой паузы, — отец Владислав, тут уж ты его сам не раз видел, небось…
— Да вроде, — Иван решил не сознаваться, что давеча церковь эту уже посетил, правда с батюшкой так и не пообщался.
— Вот он тоже может помочь… сходишь к нему, исповедует, причастит, кагорчику нальёт, поговорит душевно. Во такой мужик! — оживился, даже раззадорился дед Коля. — Он и бесов…
Тут старичок резко, будто бы поперхнувшись, закашлялся, задёргался, забился в конвульсиях и рухнул на скамью, будто мешок картошки.
И вышло так, что наш герой чуть было снова на работу в тот день не опоздал. Ведь ему пришлось экстренно вызывать для дедушки скорую. А потом ещё дожидаться медиков. Слава богу, старик очнулся ещё до их приезда, довольно быстро откликнувшись на проведённую Ваней неловкую реанимацию (в своей жизни Долженко посещал курсы первой помощи и неплохо помнил, что такое непрямой массаж сердца, просто до того дня никогда не применял эти знания на практике).
Затем подоспевшая медбригада погрузила едва живого соседа в карету, а Ваня — в окружении небольшой кучки сбежавшихся на всё случившееся зевак — стоял и наблюдал, как бело-красный автомобиль выезжал из двора и постепенно скрывался вдали. Или это не автомобиль, а он сам становился всё дальше — от человека, который принял и понял его, а значит, дальше и от ответов, от подсказок, от истины?
Что ж, Иван — вновь один — пошёл своей дорогой. Конечно, Николай Кузьмич был первым, кто не просто послушал рассказ, а реально вошёл в Ванино положение и разделил его боль, так как дедушке и самому, ввиду многих причин, тоже спалось паскудно. Только стоило ли верить советам такого товарища по несчастью — плачущего по утрам старого алкаша, которому самому было нужно куда больше помощи? Но то ли Ваню уже слишком измучили и истощили навязчивые видения, и ему крайне остро требовалась хоть какая-нибудь поддержка, то ли это было просто стечение обстоятельств, — однако к рекомендациям пьяного старика он в итоге прислушался.

***

Начался обеденный перерыв. Ваня решил пройтись, подышать воздухом, а заодно купить свежих овощей, чтобы было чем дополнить свой нехитрый холостяцкий рацион (суп быстрого приготовления, дожидавшийся его на рабочем месте).
Конечно, на самом деле он хотел, выйдя из своего, с позволения сказать, офиса, больше туда уже не возвращаться. Но увольнения он боялся сейчас вряд ли меньше бесовских наваждений. Денег оставалось всего на неделю, а уволят его, в случае чего, без выходного пособия, и за такой короткий срок найти новую работу (да ещё и получить на ней хоть какой-то аванс) вряд ли удастся. Поэтому приходилось терпеть и, надрываясь и недомогая, тащить своё тело туда и обратно каждый будний день.
Утопая во всём перечисленном негативе, Иван направился к раскинувшемуся прямо возле дороги стихийному рынку, где у лотков уже давно кипел и кучковался народ, и пристроился к очереди за свежими огурцами и помидорами.
Солнце всё припекало, накаляя бетон и асфальт. Мухи кружили над ящиками с товаром. На высившейся прямо за самодельными прилавками кирпичной стене наполовину облупилась штукатурка. Иван подмечал всё это, старался хоть на чём-то сосредоточить внимание — это едва ли получалось, уж очень он был подавлен, разбит и опутан щупальцами мрачных мыслей. И мерещилось ему, будто кто-то большой, исполинский, стоит за ним, видит каждый его шаг, знает о нём всё, рассматривает — как на ладони.
Меж тем очередь впереди уже рассеялась. Иван приблизился и наклонился к ящику с томатами, чтобы получше их рассмотреть. И тут сзади донёсся звук удара. Что-то глухо и сильно стукнулось об и без того разбитый асфальт.
В этот же самый момент за спиной раздался — или это только послышалось? — хриплый такой полушёпот:
— Ванечка…
А затем уже со всех сторон понеслись крики, охи и возгласы:
— Да что же это! Ничего себе! Такой молодой… Кто-нибудь! Батюшки! Скорую!
Ваня непонимающе обернулся. Но никто не звал его, стоя прямо за спиной. Там все суетились и причитали, глядя куда-то вниз. И тут Долженко наконец разглядел багряное пятно на асфальте. И осколки увесистого кирпича, сорвавшегося из-под крыши стоящего рядом ветхого здания. Кирпич угодил прямо в темя какому-то парню, который — уж так получилось — был в очереди как раз за Иваном. Буквально полметра в сторону… и уже не этот парень с раскроенным черепом валялся бы безвольным тюфяком на земле. Долженко растерянно почесал начинавшую кружиться голову. «На его месте… должен был быть… я», — как-то само выкристаллизовалось в сознании.
Ваня тут же ощутил себя стоящим по горло в родниковой воде — так сильно его прошиб озноб в те секунды. И слабость разлилась, будто яд, по конечностям. «Кто-то охотится за мной, следует по пятам… это Она, Она… Везде Она! И как быть? Как жить, если я у Неё на ладони?» — такие мысли роились в мозгу, пока он на шатких ногах, так и не купив помидоров, ковылял прочь от рынка по тротуару. Обеденный перерыв наполовину закончился. Надо было ещё на службу вернуться, но… Иван в тот день больше не пошёл на работу. Он отправился домой и там слёг. Жара и неподконтрольные тяжкие думы совсем доконали его.
Надо сказать, путь до собственной квартиры дался Ване немалым трудом. А по пути, у магазина на углу, на перекрёстке, ему встретился бездомный шелудивый пёс. Он стоял, опираясь передними лапами на бордюр, и глядел утомлёнными глазами — будто ждал чего-то — прямо на приближающегося к нему человека. Сам весь грязный, плешивый, с подгибающимися коленями. Но едва Иван подошёл ко псу, тот задрожал и заметался в судорогах, кашляя так, будто его изнутри кто-то рвал на части, а потом… упал с тротуара на проезжую часть и сдох. Глаза померкли и закатились, но судороги ещё отдавались в конечностях и в шее животного эхом, а из пасти на дорожное пыльное полотно потекла кровь со сгустками. И всё это тут же стало поджаривать полуденное солнце. Ваня не мог больше выдержать это зрелище, закрыл рот руками и как можно быстрее засеменил к своей родной пятиэтажке, а земля, как ему казалось, будто бы уходила из-под его ног, настолько стало нехорошо.
У самого подъезда Иван разглядел валяющуюся возле лавочки тушку голубя: автомобиль переехал птицу, и маленький пернатый труп лежал, вдавленный в грунтовую дорогу, а шея, что всё ещё переливалась перламутром, была свёрнута под самым неестественным к тельцу углом.
А у Вани внутри при виде этого (и многого ещё до того) как будто язва внутри открылась. «Откуда же столько знаков Смерти сразу вокруг меня? — мозг рвало на части вопросами. — Зачем? Зачем??? Этот парень, пёс, голубь? Для чего они жили, если так глупо погибли? Что же это за исход такой, что за безвыигрышная лотерея? И такое, в конечном счёте, ждёт каждого?..»
Вопросы атаковали и жалили — но до ответов ему предстояло идти ещё долго. Важные темы почти никогда не раскрываются сразу.
Дома, проведя не самый приятный телефонный разговор с начальником, он получил отгул для поправки здоровья. «Сегодня пятница, так что гуляй. Но чтобы на следующей неделе был как штык», — так приказали ему с другого конца линии.
Так и не поев (и не испытывая теперь уже к этому особых порывов), Ваня повалился на постель… и почти моментально вырубился.

***

Тишь, лишь едва различимо дыхание ветра в ветвях, лишь лениво плывут облака, и луна наливается в небе полным белого яда яблоком.
К Ивану сразу приходит ощущение, что ему до боли знаком этот вид за окном: эти деревья, ограда, этот посеребрённый полной луной небосвод. Он оглядывается и понимает, что стоит внутри обветшалого деревенского дома. И с трепетом осознаёт, что всё вокруг него сейчас ровно так же, как в тот день — или, вернее, ночь, — которую он уже вряд ли забудет. В ту злополучную ночь, когда умер дедушка. В ту проклятую ночь, когда Ваня на всех парах мчался в село, чтобы попрощаться с родственником, но… так и не доехал. Опоздал. Добрался лишь к уже остывающему телу.
Да, это в той самой дедовой хате он сейчас стоит, это её интерьеры: закопчённые стены с обоями, рисунок которых уже не разглядеть, вязаные половики, пропахшие пылью и сыростью, неровный скрипучий пол, чуть прогибающийся потолок, громоздкий древний шкаф и две ветхие, со множеством перин кровати, от которых веет уютом… и нафталином. Ваня осматривается внутри. Всё такое… привычное. Вот только деда нигде не видно. Пуста комната, пуст дом, пусты столы и постели — и только свет мертвенно-бледной луны проникает сквозь мутные стёкла окон, ложась ледяным налётом на стены, ковры и иконки в красном углу.
Да, это ровно та самая ночь, когда он спешил к смертному ложу деда. Восстановлена из памяти, вынута из закромов разума. Вот только дедушку бы найти, вдруг он ещё… жив, ещё ждёт, когда внук приедет.
И вдруг Ваня слышит откуда-то с улицы, из-за стены одновременно игривый и кровожадный шёпот:
— Ваня… Ванечка… Где ты?.. Ау! — скрипуче так, не по-доброму.
Сразу становится ясно: это Она. Она чует, что он где-то рядом, Она уже вовсю ищет его, пусть пока и не в силах определить точное местоположение своей потенциальной жертвы. Ведь Долженко стоит в самом тёмном углу комнаты, в тени старого набитого тряпьём шкафа, поэтому — даже если пристально смотреть со двора через окна — заметить, что в помещении кто-то есть, почти невозможно.
Тем временем в крайнем справа оконном проёме появляются мрачные и зловещие очертания. Там, за пыльными стёклами, движется Она — безмолвная, непоколебимая. Высоченная фигура в тяжёлой, едва колышущейся при ходьбе мантии неспешно бредёт вдоль здания, проплывая сперва в первом окне, затем — во втором, потом — в третьем… без единого слова, будто уже не собираясь звать и выискивать, будто уже чует след.
Да, Она просто уверенным шагом идёт вокруг дома и скоро окажется на пороге — и наверняка захочет проникнуть внутрь. Зайдёт прямо в дом, где от Неё будет не скрыться!
Ваня проглатывает образовавшийся в горле ком, прикидывая по силуэту в окне, что его обладательница, скорее всего, не менее трёх метров ростом. Если Она зайдёт в дом… то залезет своей когтистой лапой в любые углы, негде будет спрятаться.
Разве что нырнуть в погреб? Но погреб, холодная яма — это ведь по сути та же могила, туда-то как раз и хочет всегда Смерть загнать свою жертву.
«Перегородить дверь!» — вспыхивает мысль в голове Ивана, и он опрометью бросается через кухню в прихожую, чтобы там с помощью всего расположенного в углах хлама и металлолома завалить вход и не дать охотнице так просто забраться в жилище.
«Нет уж, — рассуждает Иван, переворачивая стоящий в прихожей грубо сколоченный стол, — так просто я Ей не дамся. Никогда. Ни за что. Вот только… куда Она дела деда?»
Как раз в этот момент откуда-то со двора раздаётся усталый старческий хрип, полный муки, тоски, сожаления.
Неужто дедушка там? Ваня застывает, как парализованный. Так хочется увидеть старика ещё раз, попрощаться нормально, сказать хотя бы пару искренних слов. Ведь тогда не получилось… Иван по обидной случайности не доехал, у автомобиля по пути сдох мотор. Но сейчас сердце чувствует: есть шанс снова и как надо сказать последние слова.
Поэтому над вопросом: что лучше — сидеть внутри хаты или выбежать туда и вырвать старика из Её лап, — Долженко долго не думает:
— Дед! Дедушка! — вскрикивает он и, ломая собираемую ещё две секунды назад баррикаду, продирается наружу, выскакивает на порог. — Я здесь, я иду!..
Но у каждого охотника есть уловки и подлые методы по выманиванию жертвы из укрытия, и Ваня быстро осознаёт, что его обманули, что голос снаружи — поддельный. Ведь на дворе нет деда. Там нет вообще никого — только Ваня… и Смерть.
Старуха с косой, или Жнец, или ангел Азраил — кто же это? Ваня вглядывается и понимает: перед ним всё это сразу. И старуха-людоедка из детских сказок, и мрачный жестокий демон из преисподней, и тёмная полубожественная сущность, назначенная самой Вселенной, чтобы прореживать Землю от людей. И лютая холодная зима, и коварная полная опасностей ночь, и неурожайный год, грозящий мором и голодом, — все эти образы, сливаясь в один, стоят перед опрометчиво выбежавшим на порог парнем.
А Её одеяние непонятным, мистическим образом вмещает в себя сотни разных цветов… ведь оно — это и балахон, и саван, и мешок для трупов, и церемониальная мантия; оно и белое, и чёрное, и цвета гнили и плесени одновременно.
Полы одеяния стелются по земле, капюшон закрывает всё сверху. Где должно быть лицо, лишь чернота, лишь складки материи. Только чуть-чуть сквозь мрак просвечивают два алых огонька мистически-злобных глаз. И в отблесках красного постепенно проступает утыканный зубами рот, совсем без губ, и зияющая дыра вместо носа. Это череп скрыт под капюшоном, мёртвая голова.
Расстояние между Иваном и этой зловещей фигурой, вдвое превосходящей его по росту, не больше десятка шагов — и дистанция всё сокращается. Смерть идёт по дорожке вдоль дома, и высаженные рядом кусты и деревья беспомощно блёкнут и вянут, будто при наступлении нежданных холодов. Всё вокруг Неё меркнет и затеняется, становясь эбонитово-чёрным.
Наружу из-под складок одежд торчат лишь руки. И видно, что там, в серых костлявых пальцах рослой, могучей Смерти находится игла… Длинная, здоровая, блестящая.
— Я ждала тебя, Ванечка, — произносит вкрадчивый шёпот, больше напоминающий хрип агонии.
— Где дед?! — набирается храбрости и выкрикивает что есть силы Долженко.
— Ты же понимаешь, правда? — следует хладнокровный ответ. — Деда уже не вернуть. Ты опоздал. Ещё тогда, в тот день. Он умер без тебя, и ты с ним уже не поговоришь, Ванечка. Разве что…
И тут Смерть сжимает предмет в руках крепче. Метал гнётся, даже слышится звон. Иван понимает, что Она твёрдо намерена сломать иглу — и вместе с этой иглой сломается жизнь…
Но чья?
Трёхметровая фигура в балахоне-саване продолжает своё движение, медленно, но верно приближаясь к входной двери дома. Вот Она подходит уже совсем вплотную, и Ване окончательно становится ясно, что Смерть держит в руке не истончившуюся за многие годы, хрупкую и изъеденную ржавчиной иглу, где может храниться жизнь старика, а куда более блестящую, толстую, острую. Сомнение колет Ивана в сердце: чья же это судьба у Неё руках — не его ли собственная?
Игла в костистых пальцах сгибается в дугу, Ване становится дурно, весь мир вокруг начинает дрожать и корчиться в конвульсиях. Луна вверху накаляется до предела, источая неистовый свет, — и, перегорев, тухнет с лязгом и треском. Пейзаж погружается во тьму. Но через полмига загорается новый огонь — это дальний свет автомобильных фар заливает окрестности. Машина, не разбирая дороги, на полной скорости влетает в стоящего возле стены ничего не понимающего Ивана — хр-р-рясь!
И тут он просыпается — дёргаясь и прерывисто дыша, будто спасённый из-под воды утопающий.

***

Что ж, Иван вновь с трудом поднялся с кровати после неспокойного, расшатывающего нервы сна, после очередной ночной борьбы с химерами. А ведь надо было ещё идти на работу… И вновь он побрёл по еле освещаемой лестнице подъезда вниз, вновь со скрипом открыл дверь во двор, вновь собрался нести своё тело туда, куда носил всегда по будням. Недалеко от подъездной двери, возле дорожки лежал мёртвый голубь. Недвижимый пучок перьев рядом с газончиком. Чистый, пушистый, почти как живой.
Такой же, как вчера. Его не убрали. Ваня лишь мельком бросил на него взгляд, следуя мимо — рассеянно, почти бездумно.
И тут кто-то — или что-то — приглушённо вздыхает. Снизу. И Ваня осознаёт, что это мёртвая птица, лежащая в пыли.
Головка голубя поворачивается, косточки в шее похрустывают, сизое оперение встаёт дыбом. Крохотные, похожие на бисер рыжие глазки пронзительно блестят, глядя прямо на Ваню, и труп птахи вдруг говорит сиплым, будто старческим голосом:
— Пойми, Иван, пойми. Ты не от этого мира.
Кости мёртвого голубя продолжают скрипеть и трещать, а Ваня… вдруг просыпается. Хотя полминуты назад был уверен, что всё и так «наяву».
Эти мерзкие параноидальные сны — они, совсем не желая отступать, теперь нападали сериями. Овладевали сознанием, выдавали себя за реальность — и выжимали досуха. И выходило так, что с утра он был ещё больше вымотан и разбит, чем перед отходом ко сну.
С этим надо было что-то делать.

Свидетельство о публикации № 29636 | Дата публикации: 20:05 (16.03.2017) © Copyright: Автор: Здесь стоит имя автора, но в целях объективности рецензирования, видно оно только руководству сайта. Все права на произведение сохраняются за автором. Копирование без согласия владельца авторских прав не допускается и будет караться. При желании скопировать текст обратитесь к администрации сайта.
Просмотров: 115 | Добавлено в рейтинг: 0
Данными кнопками вы можете показать ваше отношение
к произведению как читатель, а так же поделиться
произведением в соц. сетях


Всего комментариев: 4
0
1 роботБендер   (19.03.2017 07:09)
А кто такой Михаил Архангелов? Гугл молчит.(

Если в двух словах: интригует, неровно.
Я пока читала, слышала несколько интонаций. Не знаю, задумывалось ли это так изначально или неосознанно получилось. Но вот вступление про Крым явно понравится не каждому, оттолкнет длиной предложений. А любитель заинтересуется и тут же обломается. Потому что сны описаны совершенно иначе. Мне, кстати, именно сны читать было интереснее всего. Не потому что – раззудись, плечо – писать сны проще. Визуализация тут точнее. Многое из того, что понравилось:
боролся с воздухом
Луна наливается в небе – полным белого яда яблоком.
Луна накалилась,… – и, перегорев, потухла с лязгом и треском
из снов.
Вычитка все же нужна, факт. Но настроение уже есть. А правдоподобия от таких эпизодов никто и никогда не требует.
«Я… твой кошмар, Ванечка» – Я аж зажмурилась от удовольствия.
Вот.
А эпизоды, описывающие реальную жизнь Ивана, на мой взгляд, это шаг назад. Многому я просто не поверила. Гипертрофированной озабоченности кошмаром, например. Кто из нас кошмаров не видел? И после первого плохого сна все сразу – в храм, к врачу? К гадалке Жозефине!!! Не поверила тетке из церкви, так легко сбагривающей своего ребенка стороннему мужику. Николе Кузьмичу, который с утра ведет непринужденную светскую беседу, а потом выясняется, что у него жесточайший бодун.
(И вы понимаете, да, что это именно я так реагирую – со своим жизненным опытом?)
Плюс теряется настроение. Не настроение ирреальности, а просто настроение. Вместо образов - перечисления. А кое-где обычный физиологический очерк. И слог в этих эпизодах уже другой - архаичный немного – с инверсиями, обращением к читателю. Не раз Булгаков вспоминался. Само по себе это не плохо, но мне, читателю, не очень комфортно от подобных стилистических качелей.
А уж как меняется отношение к слову…
Та же тетка из церкви – то тетенька, то дама.
И отправился всё же в церковь – как было завещано ему коллегой – коллега помер сразу после совета?
со вздохом взвалил его (лист) себе на грудь – понятно, о какой тяжести речь идет, но ведь комично
с чувством заботы и жалости (!)
труп был размозжён по дорожке (!)
голубиные очишки (Бог мой, очишки!)
А еще у меня было ощущение, что автор рассказывает о своем герое с некоторым снисхождением. И мне за героя было неприятно.
А про пса понравилось.

0 Спам
2 choo_ree_choo   (20.03.2017 12:17)
Благодарю за проявленное внимание и за полноценный разбор полётов!
Это самый развёрнутый отзыв в сети, который мне пока приходил.
Надеюсь, что продолжу получать подобные детальные и въедливые обзоры и дальше. Критические замечания только закаляют писательское мастерство.

Ещё раз благодарю за труд, за взгляд через призму своего опыта, - Вы дали мне своим комментарием немало пищи для размышлений.

Указанные несуразности и неправдоподобности, конечно же, буду обдумывать и править, подбирать более подходящие слова и вносить больше логики в эпизоды с реальной жизнью Ивана, его повседневностью. Нет предела совершенству, и даже такому колоритному термину как "очишки" можно подыскать альтернативы, и уже есть на данный счёт мысли.

К слову, контраст между снами и явью в плане яркости, накала и темпа повествования (причём в пользу снов) и скачки от картин Крыма к кошмарам, а от сновидений к тягостной реальности, - действительно неплохой стилистический приём, подобного я и добивался, но, как уже было замечено, надо будет ещё доработать шероховатости.

Возьмусь за шлифовку первой главы. А пока анонсирую, что скоро будет выложена и вторая.

Личность же Михаила Архангелова пока пусть будет загадкой. Она раскроется скоро. В третьей главе.

Низкий поклон ещё раз!

0 Спам
3 choo_ree_choo   (31.03.2017 17:28)
Вторая часть опубликована: http://for-writers.ru/publ....0-29692

Приятного всем чтения!

0 Спам
4 choo_ree_choo   (19.04.2017 17:57)
Третья часть опубликована: http://for-writers.ru/publ....-29886 

Приятного всем чтения!

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи....читать правила
[ Регистрация | Вход ]
Информер ТИЦ
svjatobor@gmail.com
 
Хостинг от uCoz

svjatobor@gmail.com