» Проза » Вне категории

Копирование материалов с сайта без прямого согласия владельцев авторских прав в письменной форме НЕ ДОПУСКАЕТСЯ и будет караться судом! Узнать владельца можно через администрацию сайта. ©for-writers.ru


Почти Б. Цикл 3. Глава 2.
Степень критики: любая
Короткое описание:

Роман. История о "Вавилонской башне" в "альтернативном" истолковании автора. 



Глава 2. «Крути педали, пока жив»

 

Густав вышагивал вдоль стола из стороны в сторону. Толстые резиновые подошвы его неизменных «оксвордов» издавали убаюкивающее квау-ч… квау-ч… квау-ччч…

Как будто в такт этому «ква-у-у-ч», Густав мурчал себе под нос: … да, это можно… да, это можно… да, это можно.

 

- Ну! – хлестко, как будто дернув в воздухе воображаемым стеком, наконец сказал он. – Как мы можем тогда увеличить прибыль? А? При том же обороте? Я есть спрашиваю вас? Я есть спрашиваю! – повторил он и окинул взглядом уже засыпающих участников.

 

Густав всегда начинал говорить с усиленным акцентом, да еще и подставлял везде модальные глаголы, когда волновался или врал. Прошло уже почти двадцать лет, как он зачем-то приехал в Россию, и конечно мог изъясняться вполне нормально. Но, это у него была такая особенность. Только вот не разберешь, то ли он коверкал язык, потому что волновался. Или, наоборот, когда хотел придать речи вес, он коверкал язык? Эта метаморфоза была упрятана где-то глубоко, в недрах полу немецких мозгов Густава.

 

- Герман! Что есть вы думать?

 

Что я есть? Или, что я думаю? - хотел было я парировать. Но, похоже, что момент для дерзости не совсем подходящий. После открытия «заготовок», меня не раздражала, а скорее забавляла тупость европейцев. Когда, соблюдение формы не то, чтобы главнее содержания, а как бы этим содержанием и является.

 

- Мистер Донарт! – с наигранной готовность ответил я, специально резко выговаривая фразы, как это делают военные. – Надо срочно повысить цены. Срочно!

 

Густав Донарт был мало того, что неудавшимся военным, так еще и не совсем немцем. Наверное поэтому, в сознании неглупого мужика, иногда творилось черт знает что. Сложно сказать, что больше травмировало Густава. То ли невозможность командовать бизнесом, как войсками, то ли осознание, что в нем есть «гнильца». Или генетический мусор, как любил говорить другой известный полу немец.   

Однажды я попробовал вызвать Донарта на откровенность. Мне было интересно. Но, откровенность у него тоже была какая-то искусственная. Хотя, сам Донарт считал, что это и есть его откровенность, та самая, настоящая. А это была откровенность для таких случаев как «перебрал», «втереться в доверие», «сократить дистанцию». Неоткровенная откровенность, что ли.

 

- Хорошо, Герман! Очень хорошо! Но… если мы повысим цены, клиент будет недоволен. А клиент! – и он взмахнул обеими руками, как будто вскинул фаустпатрон на плечо. – Должен быть доволен! – и совсем уже ни к чему добавил. - Как слон после бани! – в этот момент в зале раздались негромкие, но дружные аплодисменты.

 

Это была еще одна странность, которая не укладывалась в стройной системе Донарта. Он почти маниакально пытался ввернуть местный фольклор. Без всякой на то привязки к самой местности. Что-то типа «слона после бани», или «бобра после рыбалки», или «Емели, лежащем на печи». Короче, постоянно у него всплывали какие-то дикие русско-народные метафоры. А когда ему приходилось бывать на Украине, или скажем, в Румынии, то он и там пускал в ход свои познания местного фольклора. Может, он так хотел снискать доверие. Или, может он думал, что так проявляет уважение к «местным». В общем, смысл этой «заготовки» я еще не распознал.

 

 

Я посмотрел сквозь Донарта, и представил его жизнь. Детство, двор, где-то в рабочих кварталах Берлина, и велосипед, к которому вышагивал долговязый парень. Велосипед, покрашенный в защитную армейскую краску. Понятно, краски такой много осталось на заводах, где еще не так давно производили танки. Действительно, чего же тут странного!? Рабочие переквалифицировались на производство детских колясок и велосипедов. Чтобы с начала маленького Густава Донарта, поскрипывая на дутых пружинистых колесах, катили по изуродованным осколками и шрапнелью улицам, в большой неуклюжей коляске. А потом, чтобы уже сам Густав катился по тем же улицам на своем новом, пахнущем резиной и краской, велосипеде.

И только зеленый защитный цвет рамы объединял этот велосипед с теми механизмами, которые еще каких-нибудь пятнадцать лет назад проезжали здесь и вмазывали в острые разбитые камни улицы чьи-то тела.

Следом, я увидел картинку, как из-под гремящих гусениц, торчат кисти рук, еще шевеля мертвеющими пальцами. Фу, какой ужас! - подумал то ли я сам, то ли тот наблюдатель который на все это смотрел.

Фу, какой кошмар! - нелепо, как-то слишком по театральному, вскрикнула не понятно откуда взявшаяся там, женщина. И как будто вокруг все больше и больше нарастал шум из голосов кричавших, сопящих, как-то странно каркающих: какой ужас… какой ужас… какой ужас…

Да, при чем тут ужас! – крикнул я что есть сил. А они в ответ начали мне еще громче кричать: какой ужас… какой ужас…

Гусеницы все продолжали мерно перекатываться, перекатываться. Пока торчащие кисти полностью не скрылись под ними.

 

- Какой будет прогноз!? – в это самое время, кричал Густав почти у меня над ухом. – Какой!? Это не есть работа, если нет прогноз! – выходил он из себя.

 

Кричал он достаточно редко. Видимо считая, это ниже своего достоинства. Вот странно. – подумал я. – А ведь наши управляющие, наоборот считают, что кричать – это и есть их достоинство. И все это «заготовки».

 

От зрелища с гусеницами, раздавливающими чьи-то фаланги, меня снова занесло в тихий двор с велосипедом. Молодой Густав, что-то среднее между ребенком и подростком, уселся на скрипящее кожаное седло, с удовольствием сжал ребристые резиновые ручки. Интересно, с таким же упоением кто-то из его родственников, поглаживал резиновые ручки боевой машины?

А может быть, это и есть те самые ручки!? -  представил я, как рабочий на заводе, надевает цилиндрические ручки из черной, густо пахнущей резины, на металлические стержни руля. Или ручки пулемета!? Ну, ручки и ручки. Ведь это просто ручки, резиновые ручки! Как их можно в чем-то обвинять. Все остальное делают «заготовки». Нужны эти ручки для войны, или для детского велосипеда. Или для садовой тележки. Один и тот же человек может с упоением сжимать резиновые ручки «зенитки», кроша огнем таких же как он, и ручки садовой тележки, ухаживая за цветами. Одни и те же ручки! Одно и тоже упоение. Один и тот же огонек в глазах.

 

Картинка вернулась к велосипеду, на котором уже куда-то ехал Густав. И его толстеющие ляжки мелькали в ритме педалей. И этот Густав, в своих нелепых шортах, со своими жирными ляжками, уносился в моем воображении не куда-то на стадион, или соседнюю улицу, а куда-то в свое будущее. И эти мелькающие ляжки крутили не колеса велосипеда, а какие-то невидимые жернова во всей жизни Густава. Я представил, как он карабкается, получает какой-то диплом… или сертификат, который почему-то для него важен, среди таких же как он, долговязых, неуспешных, из бедных или обедневших семей Восточной Европы. Потом, как он сидит, думает, его мысли мечутся так же бессмысленно, как и его уродливые ляжки мелькают вслед за педалями велосипеда. Он думает, он пытается заглянуть куда-то в даль, в свое будущее. Что его там ожидает? Как он пытается заглянуть на следующую улицу, когда едет на своем велосипеде, но у него не получается, что-то мешает. Как бы он не пытался вывернуть шею и выпучить глаза. Что его ждет после поворота? – Это знает только сама улица. Но у нее не спросить. У Густава нет доступа к такой информации.

 

Открывается следующая картина. Густав уже сидит в небольшой комнате, совсем простой. Но это его комната. Это видно по выражению глаз, и даже позе. Это поза хозяина, пусть даже и хозяина такой коморки.

И он опять думает: Кто же? Куда? Как быть? Это то, что все время мучает Густава. Он не такой безвольный дурак, чтобы просто плыть по течению. Но видеть через «перекресток» у него тоже не получается, и никогда не получится. С этим ничего не поделаешь. Он просто родился таким. Он не может «видеть». Поэтому, на его белые ляшки приходится все больше нагрузки, приходится шевелить ими все чаще, чаще. И даже когда он уже не так молод, он чувствует это. И даже, когда он уже чего-то добился, он чувствует. Он чувствует, что те, которые могут «видеть» - заставляют его все чаще двигать ляжками. Но, почему ляжками? – Может руками или ногами? Но мне представлялись именно сверкающие от ритмичных движений оголенные ляжки. Пока… пока… пока его «велосипед» не уткнется в какую-нибудь глухую стену, или не полетит с какой-нибудь лестницы.

 

- Пока, пока… - кричал кто-то рядом. Это был руководитель одного из подразделений, который что-то пытался доказать Густаву. Я посмотрел на его лицо. Его кажется, Андрей звали. Андрей… Андрей… я всмотрелся в лицо Андрея, и увидел, что он на самом деле хочет прокричать Густаву. Он требует от него «увидеть». Он как один из матросов, который болтается в своей утлой посудине уже многие месяцы, без всякой надежды найти путь к суше. И вот наконец, на палубе, после долгого забытья появляется капитан. Все матросы разом пытаются у него что-то спросить. Но из-за пересохших глоток, и измученных цингой тел, у них вырывается только одно: … когда… когда… когда? Но капитан сам не знает, где они болтаются уже так давно. Но, для капитана плохо то, что вроде как знать он должен. Но, не знает. Он сам не знает!

Это было в лице этого «кажется Андрея». Несмотря на какие-то свои речи про расход, оборот, прогноз и прочую погань, он на самом деле, задыхаясь, ждал ответа на один вопрос: Когда, когда, когда? Что, когда, он не знал? Но ответ ему очень был нужен.

Густав сам не знал. Он не мог «видеть». У него не было этого «прибора». У него были только ляжки, на которые он мог положиться. Только, только смотреть, но не видеть. 

 

Дальше ретроспектива жизни Густава оставила мое воображение. Никак не оставлял только вид закатанных в обломки фаланги пальцев. И след от гусеницы, причудливой дорожкой, удаляющийся вдаль. Сюжет совещания пошел по накатанной. Перепуганные и пристыженные «матросы» разевали рты. Кто-то просил, кто-то объяснялся, но в общем-то все понимали, что плывут они совсем не туда. Все вместе, и каждый из них. Все-таки, с интеллектуальными профессиями сложней жить. Рано или поздно, мозг обязательно подкинет задачу, не имеющую решения. В таком состоянии остается только вопрошать: когда… когда… когда…

Как это обычно бывает, потом «капитан» снова скрылся в недрах своей каюты. И все разошлись, видимо бесцельно «грести» в разные стороны. А что еще оставалось?!

 

Через два дня после собрания, Густав попал в больницу. Никто конечно не сказал, что с ним случилось. Его заместители намекали на «просто диспансеризацию», а приближенные шептались «сердце».

Когда об этом стало известно, я был у Густава дома. Делал то, что у него последнее время не получалось. Или он просто не хотел? То есть трахал его жену.

Как считали немецкие потомки Густава, если уж дурная кровь есть, то она обязательно куда-то, да заведет. Куда-то не туда. Вот так произошло и с Густавом. Подвергшись короткой эротической слабости, он приобрел себе многолетний геморрой в виде глупой взбалмошной жены. Да еще и молдаванки. Беда, как говорится, не приходит одна.

В общем-то его можно было понять. С его детством и юностью бедняка из Восточной Европы, а кроме того, видом робеющего гусака на толстых ляжках, ни о какой фрау с золотистой копной волос и крутыми бедрами, мечтать не приходилось. Зато Надя долго не ломалась, только лишь проверив что паспорт «дойчланд» настоящий.

Да и я попался на ее деревенский, стареющий, но все еще задиристый нрав, и силиконовую попу, затянутую в латексные лосины. Резина к резине. - в тот момент подумал я, и сам не заметил, как начал ходить к ней раз в неделю, пока Донарт был на совете акционеров. Его трахали акционеры, а я трахал его жену. Все это было банально до омерзения, но так было. Будь Густав посмышленей, и знай всю эту историю, то думаю, даже и согласился бы на такой «менеджмент ответственностей» между им и мной.

 

- Найн! Найн! – закричала Надя на двух псин, чтобы они не грызли сброшенное с кровати покрывало. С собаками и посторонними она разговаривала только на немецком. И очень гордилась этим.

- Да ладно тебе. – сказал я и положил ее на спину.

В этот момент зазвонил телефон.

Надя долго разговаривала с кем-то, в основном отвечая односложно «да» или «нет», что было на нее совсем не похоже. Обычно речь ее была изобильной, и цветастой, как урожай в молдавских селениях. А я все никак не мог решить, что же делать с эрекцией. То ли подогревать, то ли отпустить.

- Густя! – плаксиво сказала она, закончив разговор, и затянувшись тонкой сигаретой, омерзительно измазав фильтр жирной помадой. Такое ощущение, что эта помада сочилась изнутри губ, а не была нанесена снаружи.

- Что, Густя? – не совсем понял я.

- При смерти.

- Да не может… - я разом откинул одеяло, и шагнул к большому окну. Как будто в надежде отыскать ответ там: а так ли это? – Где он?

- В больнице, здесь недалеко. Надо ехать.

- С тобой поеду. – сказал я и стал разыскивать брюки.

- С ума сошел!

- Да ладно тебе. Скажем, что кто-то от работы тоже захотел приехать. И это был я, вот и все…

- Ну… ну… может ты и прав. – она потушила сигарету, подошла и повисла мне на шее.

Я посадил ее на широкий подоконник, и постарался сделать так, чтобы все закончилось побыстрее.

Когда последний крик Нади перешел в мычание, я посмотрел на нее. Старая уже баба. - подумал я. – И что она будет делать без денег мужа экспата? «Золотой парашют» явно ей никто не выдаст.

- Ладно, не плачь. Все нормально будет. Не умрет твой Густя!

- Аааааа… – опять бессильно замычала она.

 

Густав действительно был мертвенно бледен. Да и седина как будто еще больше проступила через коричневые волосы. Кожа стала какой-то совсем рыхлой. Все напоминало картину, как будто из надувной игрушки выпустили половину воздуха.

- Я есть думать… - начал было Густав, но не закончил.

Да, пожалуй, мысли «что я есть» и «что я думать» более уместны здесь, на пороге реанимации, - подумал я. Но сказал что-то привычное, типа:

- Вы поправитесь Густав, вы поправитесь.

Он только посмотрел на меня внимательно, и вертел на пальце прищепку со шнурком.

На самом деле, ни при какой смерти, Густав не был. «При смерти» родилось в воображении Нади, когда ей позвонили из больницы. Но, «клиническая картина» была неудовлетворительная.

Кажется, все ухудшалось тем, что больной явно не знал, что ему в такой ситуации делать. То есть, как к этому всему относиться. Жалеть Донарт себя не любил, но кажется сейчас очень хотел. Во всяком случае так казалось, сидя рядом.

 

- О чем вы думаете, Густав? – решительно спросил я, подумав, что для всей этой больничной хрени, типа «вы поправитесь» и «ради всего святого», Густав слишком разумный человек.

- Все больше о детстве.

- О детстве? – насторожился я, помня, что не так давно, и я думал о его детстве.

- Вы же презирать всех, Герман. Зачем вам о моем детстве? Точнее… - кажется, серьезно задумался он. – Не то, чтобы вы считать себя лучше других. Скорее, вы считать других, что есть хуже себя. Мне казаться, что это не одно и тоже.

 

Ого! – подумал я. - Так вот ты какой «цветочек аленький»! Не ожидал, мистер Донарт, не ожидал…

 

- Густав, вы правы. – спокойно признался я. – Но, мне кажется, вы тоже.

- И я тоже. – подтвердил он.

- И что же с этим делать?

- Делать…

- Ну да, делать?

- Я не так хорошо знать русский язык. – спокойно сказал он. – Но, мне здесь казаться, что слово «делать» не совсем уместно. Вы так не думаете?

- Пожалуй, и здесь вы правы.

 

А ведь обидно будет, если он и вправду умрет. – подумал про себя.

- А вы знаете, Густав. – сказал я, кажется поняв, куда указывает эта стрелка. – Вы знаете… я недавно. Помните, последнее собрание? Так вот, я на том собрании представлял вас маленьким, как вы катитесь на велосипеде по разрушенному Берлину, или какому-то другому городу. Как вы быстро шевелите ногами. И мне показалось, что в тот самый момент, когда вы начали шевелить ногами, сев на этот уродливый велосипед, да еще цвета защитной краски… как будто их на том же самом заводе делали, что и танки. В общем, как будто вы начали двигаться куда-то, и уже так и не можете остановиться. И вот вы вроде двигаете ногами ритмично, все быстрее и быстрее, удаляетесь куда-то по улицам, вокруг обломки, но вы все шевелите и шевелите ногами. И вас уже не остановить. Понимаете? Как будто это необратимый процесс. Как будто, вы сжали тогда какую-то спираль, и она разожмется только после… после…

- После моей смерти? – спокойно уточнил Густав.

- Да. – решил я сказать так, как думал. - Да. Только после смерти. И что и жизнь то вся ваша состоит в том, чтобы разгибать эту спираль. И вам хочется ее разогнуть… и не хочется одновременно. Потому что, как только вы ее разогнете, то жизнь ваша и закончится.

- Да, я вас понимаю. –сказал он. – Это есть факт. Я недавно это понял. Я думал, что это какое-то колесо. Но... пожалуй, вы правы, это есть спираль больше, чем колесо. Птичка перестанет петь, как только пружина… спираль раз… раз… - он начал сильно кашлять, и ерзать на кровати.   

Припадок длился долго. Я попытался нажать на кнопку вызова, но Густав замахал рукой.

… И птица либо допоет.  – глухо сказал он.

- Допоет… - не знал, что и добавить я. А потом, не удержался. – А велосипед у вас был?

- Был. Наверное, как и у вас. – спокойно сказал он.

- Так что… - не знал, что еще добавить я. – Как дальше то жить? С велосипедом, так и крутить педали?

Густав ничего не ответил. Потому что в комнату в этот момент влетела Надя с каким-то доктором, которому она что-то объясняла или даже, угрожала. Хотя по Наде никогда нельзя было понять, то ли она объясняет, то ли угрожает.

Густав на мгновение изменился в лице, и как будто даже отвернулся от вошедших. Если бы я не смотрел на него в какой-то прострации, прямо, не сводя глаз, то, наверное, даже и не заметил этого движения. Было оно похоже на то, как будто в комнату внесли вентилятор и сейчас будут кидать в него куски дерьма. И задача всех, кто стоит в комнате, как можно быстрее отвернуться. Что ж… я его понимал. Некоторые люди действительно похожи на такие вентиляторы, и кидают своими лопастями, то дерьмо, то варенье. А остальные думают, как бы от всего этого укрыться.

 

Я встал и быстро попрощался. Мое присутствие было лишним перед разворачивающимся спектаклем «заботливая жена на одре умирающего». Похоже, что Густав поправится, и довольно быстро. Просто он на какое-то время перестал яростно вращать педали своего велосипеда. Или как будто провалился в какое-то «недействие». Так бывает, когда хочешь заснуть, и проваливаешься в сон. А потом, как будто какая-то волна выносит обратно, поднимает тебя и бьет о берег сознания. И вот в этот момент, когда только-только упал, у тебя еще ноет в висках, а тело парализовано. Вот на этот самый момент, ты как будто и есть – ты настоящий. Без «заготовок», для тебя ручки и есть просто ручки. Тот самый, который еще не крутит педали. Тот самый, у которого еще не взведена спираль, и не включен обратный отсчет. Похоже, что это самое и произошло с Густавом. Но, как и любой нормальный человек, он вернулся. 

 


Свидетельство о публикации № 29074 | Дата публикации: 07:23 (29.12.2016) © Copyright: Автор: Здесь стоит имя автора, но в целях объективности рецензирования, видно оно только руководству сайта. Все права на произведение сохраняются за автором. Копирование без согласия владельца авторских прав не допускается и будет караться. При желании скопировать текст обратитесь к администрации сайта.
Просмотров: 35 | Добавлено в рейтинг: 0
Данными кнопками вы можете показать ваше отношение
к произведению как читатель, а так же поделиться
произведением в соц. сетях


Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи....читать правила
[ Регистрация | Вход ]
Информер ТИЦ
svjatobor@gmail.com
 
Хостинг от uCoz

svjatobor@gmail.com