» Проза » Вне категории

Копирование материалов с сайта без прямого согласия владельцев авторских прав в письменной форме НЕ ДОПУСКАЕТСЯ и будет караться судом! Узнать владельца можно через администрацию сайта. ©for-writers.ru


Полчаса
Степень критики: любая
Короткое описание:

Мост



Сначала ты чувствуешь удар, и тебя отбрасывает назад, будто в грудь со всего размаху вбили металлический прут. Ты рефлекторно прикладываешь руку, но не чувствуешь касания. И только когда в ладонь ударяет тёплый фонтанчик крови, ты понимаешь, что всё. Ты умер. Ты ещё здесь, но ты уже там.
Пройдёт секунда, прежде чем перебитая пулей артерия закупорится. Замрёт кровоток к мозгу, начнут одна за другой навсегда разрушаться нейронные связи. И личность рассыплется на миллиарды мыслей, оставив после себя только кости, мясо, воду, волосы, ткань, грязь, желчь и маленький аккуратный кусочек свинца.

Первая капля дождя разбилась о стрелку центральных башенных часов города. Механизм задрожал, что-то внутри него дёрнулось. Должно было три раза низко и звучно пробить, и казалось пробьёт, но мешала бомба, застрявшая в нутре башни. Она привычно треснула, так, что с проломленной крыши посыпалась штукатурка, и не пропустила время. Ещё посопротивлявшись, часы сдались, и стрелка беззвучно сдвинулась вниз от цифры «три», туда, где разломанный циферблат кончался и из-под него торчали узорчатые ржавые шестерни. Этот разлом шёл почти до самой «десятки», так, будто часы показали зубы, в четыре ряда целой оголённой челюстью от уха до уха.
Герхард смотрел на эту улыбку времени без выражения. «Свобода – это право на ошибку», - почему-то подумал он и тут же напрягся, ожидая удара прикладом в спину. Удара не последовало. Это было странно. Герхард обернулся и встретился взглядом с тринадцать сорок два. Потом указал на расколотую снарядом башню. «Я бы на вашем месте поторопился, тринадцать сорок два. Скоро подойдут ваши войска, они повесят над башней красный флаг. И тогда вы уже не сможете совершить задуманное», - Герхард говорил медленно и чётко, стараясь выбирать простые выражения.
Тринадцать сорок два что-то ответил. Кажется, по-русски или по-польски, или ещё на каком-то из этих гавкающих славянских диалектов. Герхард не понял ни слова. И тогда тринадцать сорок два поправил ремень автомата, задвигав своими жуткими сочленениями где-то под складками лохмотьев, и, не спуская с пленного глаз, гипнотизирующих и одновременно загипнотизированных, широко раскрытых глубоченных и одновременно пустых, сказал с отсутствующей констатацией: «Иван».

Рядом позвали: «Герхард Шварц». Это значило, что требуется встать к стенке, к остальным, лощёным, пузатым и сухопарым, аккуратным и собранным. И посмотреть назад, в тысячеглазую бездну. Невменяемую, иррациональную, живую и мёртвую, жалкую, отвратительную, белесую недосорванными ещё номерами. Одиннадцать сорок три, два пятьдесят восемь, ноль триста четыре.
Герхарду предложили повязку, но он отказался.
Он знал - теперь он почувствует удар, и его отбросит назад, будто бы в грудь со всего размаху вбили металлический прут. Он рефлекторно схватится, но не почувствует касания. В ладонь ударит фонтанчиком крови, закупорятся сосуды и одна за другой посыплются нейронные связи.
Бывшие узники подняли оружие, рядом кто-то всхлипывал, прозвучала команда. Выстрел, другой, третий. Рядом попадали. Удар. Герхард ошибся – пришлось в голову, совсем не сильно, будто по каске. Он коснулся рукой и понял, что чувствует касание.

Он был жив.
Люди засуетились, указывая вверх. Кто-то подбежал и поднял с земли рядом с Герхардом небольшой предмет. Это был кубик, металлический на вид, с резными гранями. Кубик зачем-то протянули Герхарду, и он понял, что странный предмет свалился ему на голову сверху.
Пока автоматчики отходили, подготавливаясь ко второму залпу, Герхард машинально крутил странную вещицу в руках. «Зачем ты спасла мне жизнь?» - думал он.
Сначала это казалось бессмысленным, но потом вдруг на него нашло озарение:

Мир – создан для людей. Всю историю планеты мы наблюдали как более совершенные люди доминировали над менее совершенными животными. Всё более и более развивая науку, технику, самоконтроль и порядок, люди достигали новых и новых вершин в покорении естества. А происходящее сейчас – нонсенс. Дикие животные, истеричная глупая нация, толком не вышедшая из своих бесконечных лесов и тундр – теснит людей, теснит порядок, дисциплину, прогресс. Такого не может быть. Это какой-то абсурд. Цивилизация оказалась на краю, он, Герхард, видел последние уютные аккуратные города, перед тем, как всё накроет, он – последнее поколение, читавшее Гете, Шекспира, Петрарку. Наступает новый мир примитивных нравов, развала и хаоса. Сама природа сопротивляется.
Он ещё не закончил обдумывать эту мысль, но уже понял – чушь какая-то.

И тогда затрещали выстрелы.
Это был не удар, нет. Совсем нет. Герхарду показалось, будто он с головой нырнул в кипяток. Он заорал и свалился, хватаясь за внутренности, и этот момент никак не заканчивался, кипяток заливал глаза, щипцы вырывали зубы и Герхард взбирался по стене колодца, и извивался, и молотил кулаками по лезвиям.
И вот последний раз дёрнулось сердце, Герхард выгнулся, откусил язык, полумгновение, и пошло разрушение нейронов, сознание мигнуло, вспыхнув финальной искрой шальной мысли, чиркнуло через спинной мозг и то мясо, те кости, та грязь, та желчь, та груда говна, которая называлась Герхардом, и ещё не успела перестать им называться, она конвульсивно врубила кулаком в стену, ломая остатки пальцев.
А в кулаке был кубик. А на кубике – тонко расходящееся сочленение граней. Кнопка.

«Иван».
Они смотрели друг на друга. Позади позвали «Герхард Шварц». Это значило, что нужно встать к стенке. К остальным лощёным, пузатым и сухопарым, аккуратным и собранным.
Теперь Герхард знал, что такое Ад. Пережить это снова, хоть один раз – вот что. А он переживёт. И потом опять. И ещё. И ещё. Он уже в Аду.
Герхард сам не заметил, как его оттеснили к стене. «Ещё раз», - думал он, как заведённый. – «Ещё раз, ещё раз, ещё раз, ещё раз, ещё раз».
Поднялись автоматы.
«Помогите», - прошептал Герхард соседу, но тот не отреагировал. – «Помогите», - повторил Герхард уже громче. – «Помогите», - он перешёл на крик, а потом на визг. – «Помогите! Люди, помогите!!!»
Никто не ответил, никто не засмеялся, никто не выругался, никто головы не повернул. На Герхарда смотрела бездна, сомнамбула, антропоморфное выражение бессмысленности. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько беспомощным. Не к кому было обращаться, он был один, единственный живой человек перед скалой рока. Герхард заплакал, свалившись на колени. «Кто-нибудь... кто-нибудь… хоть кто-нибудь…»
Он заорал, когда затрещали выстрелы, и пришёл в себя, только увидев, что ему тянут кубик. Тут же бросился, попытался вцепиться в подошедшего, завыл: «Помогите! Помогите! Прошу вас! Кто-нибудь! Пожалуйста!», но только оторвал клок лохмотьев с номером. Тринадцать сорок два.
Снова выстрелили.

И опять пришла боль. И она принесла неожиданное облегчение, показавшись лишь малой щепоткой, по сравнению с чудовищным ожиданием. Герхард чувствовал, как пчелиный рой пожирает его лёгкие, но он был счастлив, и в умиротворении он смотрел, как ручейки крови, бьющей из живота, размеренно текут к глазам, огибают поток воздуха, рывками выходящий из пробитых рёбер, и затекают в нос. Следом за болью должна была прийти смерть, но она всё задерживалась, и цепкий старательный разум Герхарда, вдруг очистившийся от ужаса, заработал. Он заметил приближающуюся тень и понял, с какой целью она приближается, а потом он заметил кубик, выпавший во время рывка, и вспомнил – кнопка.
Это она была как-то связана с повторением Ада. Уже не разумом, уже скорее интуицией Герхард понял: если он не нажмёт на кнопку - не будет никакого Ада. Не будет повтора. А если нажмёт… Герхард сам поразился чудовищной наглости этой мысли: он сможет выжить.

Кубик лежал совсем рядом, всего в десятке сантиметров. Протяни руку, схвати. Вот у него остановились босые ноги, давай же, давай-давай.
Только теперь Герхард понял, что он не может. Руки не слушались его, только в глубине бесполезной груды мускул и сухожилий едва-едва мерцало сердце.
И бешено носилась, нарезая круги, круша стены, сшибая углы – мысль.
Это она заставила Герхарда поднять взгляд куда-то несоизмеримо вверх, на своего убийцу, всмотреться в направленный для контрольного выстрела шмайсер, а потом впиться как слепень – глазами в глаза.
«Тринадцать сорок два», - попытался произнести Герхард, узнавая номер палача, но его губы не шевельнулись, лишь пошли кровавыми пузырями. – «Иван! Иван! Иван!!!»
Истошным взглядом Герхард падал в глубины сомнамбулы, нащупывая в бездне человека. Теперь Герхард чувствовал, что любит его, обожает, как одарённого сына, как мать, как себя, всем сердцем, до конца.
«Давай же, Ваня! Я знаю, ты там есть! Не можешь не быть! Я тебя найду!»
И Герхард нашёл. На одно мгновение между ними пронесся ментальный сигнал. Дуло дрогнуло и опустилось. Русский посмотрел под ноги, поднял кубик и вложил его в руку немца.
Снова поднялся узкий ствол шмайсера. Но это всё было уже не важно.

«Герхард Шварц».
Он послушно встал у стены. Сверху неслись первые капли дождя. Рядом всхлипывали. Впереди – были. А Герхард считал.
Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Два шага от стены. Ориентиры – след сапога и гильза. Шестнадцать, семнадцать. Не расслабляться. Совещаются. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. Нужно повторить всё, как было: Наклон головы, поворот стоп, взгляд. Смотреть вперёд. Наглость, гордость и отвращение. Наглость, гордость, отвращение. Подбородок поднять. Шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь. Десять стрелков слева, восемь справа. Немецкие автоматы, отобранные заключёнными у охраны, мало дополнительных рожков. У троих шмайсеры. Восемьдесят два, восемьдесят три, восемьдесят четыре.
Сверкнула молния – теперь Герхард уже замечал все детали. Полил проливной дождь, которого раньше он просто не видел. Сто семь, сто восемь, сто девять.
Команды. Командует первый слева. Табличка с номером сорвана. Рыжеволосый. На правой руке нет мизинца.
Поднялись автоматы, и Герхард с вызовом выставил грудь вперед, стиснув зубы, и только продолжал считать. Сто двадцать три, сто двадцать четыре. Ему предстояло ещё не раз выдержать этот момент, и не два, и не десять. Ещё час назад он решил бы, что это настоящая пытка. Но теперь…
Сто двадцать семь. Сто двадцать восемь.
Давай! Пристрели меня! Давай! По сторонам защёлкало. Двое у стенки упали, а Герхард не замечал, что улыбается, не замечал, даже когда они со стрелком одновременно моргнули, сделали глубокие вздохи... и Герхард отдёрнулся назад.
Ему пришлось отвести голову, чтобы никто не увидел его попытки скрыть счастье. Он продолжал считать, но внутренне понимал, что теперь у него есть три минуты, чтобы расслабиться. На сто тридцатой секунде ему на голову падал кубик, на сто семьдесят второй кубик передадут. На двести восемьдесят четвёртой снова поднимут оружие. И всё это опять и снова уже не будет иметь значения.

Теперь Герхард понимал – нажатие кнопки возвращало время ровно на пять минут назад. Никто, кроме него, не замечал эти переходы. Нацисты всё с таким же ужасом умирали, заключённые всё с такой же неизбежностью убивали. Сохранялась только память у Герхарда, позволяя ему раз за разом переживать две минуты до падения кубика, и потом сколько он хочет – из следующих трёх. И Герхард хотел их все, он пробовал на вкус каждую, он пил их, как божественный нектар, и даже когда палач второй раз поднимал оружие, он так же, рискуя забыться от вожделения, тянул, блаженно высасывая секунду за секундой.
Но пора было это прекращать. Стоило один раз не учесть что-то неуловимо важное в первых двух минутах – и автоматчик стрельнул бы, и каждые новые три минуты блаженства приходилось выигрывать у бездны, побеждать её в игре духа.
«Последний раз. Всё. Хватит», - думал Герхард, смотря на палача. Он чувствовал, что уже едва-едва сохраняет в себе видимость того взгляда, чувствовал, что уже устаёт от непрерывного напряжения, чувствовал, что сантиметр за сантиметром тысячеглазая бездна мясисто забирается ему под череп.

Но игра была выиграна и на этот раз. Выстрела не последовало, кубик упал, а узник – Иван – подошёл и протянул его Герхарду. А Герхард действовал мягко, будто протянул руку для рукопожатия. Он взял кубик и сразу же, без рывков, опустив голову вниз и, будто бы разглядывая следы на грязи, положил ладонь на шмайсер. И, ненавязчиво скользнув пальцем к курку, выстрелил в землю, чтобы привлечь внимание. То, что последовало дальше нельзя было назвать боем, потому что ни одна из сторон не двинулась, не произнесла ни звука, будто окаменев. Они так и стояли, держась за пистолет, Герхард одной рукой, тринадцать сорок два – обеими. Герхард поднял глаза только в последний момент, перед тем, как стоящие спереди начали стрелять.

Он подумал, что все объекты в мире имеют свою функцию. Иногда эта функция задана людьми, чаще – богом, природой. Но ещё чаще - это совместное творчество человека с миром. Это их игра. Чтобы победить в игре, человек должен разгадать функции окружающих объектов. А разгадав, использовать их по назначению. Функция Герхарда была в том, чтобы выжить. Он не знал, зачем. Не задумывался. Этот вопрос выходил за границы его философии, витая где-то в космосе бесполезности. А вот функция тринадцати сорока двух была в том, чтобы умереть. Умереть, и своей смертью спасти Герхарда, закрыв его от пуль. Немец конечно не забыл свой недавний порыв, но какая сейчас в этом была польза? Игра сменилась, сменились функции. Не было необходимости жалеть или пытаться спасти тринадцать сорок два. Требовалось просто принять его функцию и сыграть им правильно. Поэтому, когда недавний заключённый, убитый в спину, обмяк и начал падать на Герхарда, нацист не почувствовал себя ни хорошо, ни плохо. Происходило то, что и должно было происходить.
Герхард только пожалел, что на этом заканчиваются их взаимоотношения. Ему казалось, что за десятки временных циклов они начали приходить к какому-то странному взаимопониманию, будто между ними наладилась особая, видимая им одним связь, как между старыми друзьями или даже родственниками. Герхард не чувствовал, что совершает зло. Он делал то, что должен был. Не он задал правила игры. Он играл свою роль и глупо было бы ожидать, что он просто возьмёт и согласится умереть. В этом просто не было бы никакого смысла.

Всё изменилось в следующий момент. Над ухом пролетела пуля, и Герхард упал, рефлекторно нажав на кнопку.
Рядом всхлипывали. Тринадцать сорок два поднимал оружие. Кубика в руках опять не было. Кубик ещё не упал. Нужно было ждать. Опять.
У Герхарда перехватило дыхание, так что он не успел сориентироваться. Он не ожидал повторения и теперь начал метаться.
«Подними глаза», - говорил внутренний голос. – «Ты должен поднять глаза», - но на этот раз Герхард не мог себя заставить. Он вдруг почувствовал запоздалый стыд, будто бы совершал предательство. И, что хуже всего, он чувствовал, что его состояние передаётся и палачу. Неожиданно ему стало тяжело дышать, захотелось как-то закрыться, куда-то сбежать. Но сбегать было некуда.
«Подождите», - думал он, непроизвольно вжимаясь в стену и не замечая, что отходит от того места, куда должен упасть кубик. – «Подождите, стойте… дайте мне пару минут…» - он уже бормотал, всё повышая голос, и понимая, что делает только хуже. – «Ещё раз… Давайте на следующий раз…»
Но следующего раза ему не дали. Прозвучали команды, а Герхард, уже понимая, что всё потеряно, что нет больше времени собираться с мыслями, нет даже времени осознать, что происходит, он отчаянно вдавливал себя в стену, вытянув руки. Он чувствовал, как слепая бездна раскрыла перед ним пасть, полную штык-ножей, гофрированных осколков, бритвенных лезвий и колючей проволоки.
Прозвучали выстрелы. Один другой, третий… четвёртый.
Герхард нырнул вниз, какая-то чёрная дрянь забила глаза, у плеча рыхло шлёпали пули, а он вслепую рыскал, размазывая что-то и вдруг понял, что почти плавает в лужах крови, оставшихся от соседей, но всё равно раскидывал руки и хватал, потому что кубик был где-то здесь, где-то рядом. И он уже понимал, что не может такого быть, чтобы его ещё не убили, потому что давно должны были, и, наверное, это какой-то невозможный бред умирающего сознания, но это Герхарда не остановило. А остановился он, только когда наконец нащупал чёткие металлические гранки.

И тогда он поднялся во весь рост и, продрав глаза, посмотрел на автоматчиков, бурый как червь в лохмотьях своего шитого на заказ мундира начальника концлагеря. И понял, что никто давно не стреляет, они просто смотрят, и это уже не бездна, это уже люди. И тогда Герхарда прорвало:
«Что уставились, ничтожества?!» - закричал он. – «Вы ведь даже не понимаете, что сейчас сделали? Нет, куда вам! Вы только что дали мне больше десяти минут! И значительно, значительно больше!» - он продемонстрировал кубик. – «Видите, что у меня есть?! А что есть у вас?! Что?! Ну что?! Автоматы?! Пистолеты?!» - он зарычал, не в силах выразить эмоции членораздельным звуком. – «Да на моём месте кто угодно поступил бы так же! Вы бы тут все неделями ползали бы в кишках друг у друга, что я, не видел, что ли?!» Он перевёл дыхание.
Зачем он оправдывается? Всё это совершенно бессмысленно. А важно - только одно.
Он нажал на кнопку.

Дальнейшее… или, точнее говоря – предшествующее, было совсем не сложно предугадать. Оно походило на один из фокусов природы, тех, для которых требуется целый отдел научных сотрудников, чтобы объяснить всю величину, сложность и необъяснимость замысла. Когда тринадцать сорок два целился в Герхарда, он конечно заметил неуловимое движение нациста, будто тот убил комара, севшего на бедро, а в следующее мгновение сверкнула молния, и одновременно по шмайсеру палача ударил камень. Оружие вылетело и выстрелило где-то сзади. Полуослеплённые конвойные развернулись, но там, конечно, ничего не было. А у стены уже не было Герхарда.
Казалось, совсем не сложно догадаться куда он делся – всего в полусотне метров чернел проход во дворик. Этот проход давно проверили: он заканчивался глухим тупиком, так что выкурить безоружного беглеца вышло бы элементарно. И никто из конвоиров не понял, что Герхарда не было во дворике. Потому что он в это время стоял за их спинами, не скрываясь, даже не переодевшись. Он поднял пистолет и спокойно ждал, пока ударит гром и скроет его выстрелы.
И гром ударил.

Беспорядочные очереди с главной площади услышал Альфред Баер. Он старчески подёрнул пальцами, прошёл через кухню и прикрыл форточку. Не хватало ещё, чтобы Эльза проснулась. Он присел на угол миниатюрной табуретки и бессмысленно уставился в пол, прислушиваясь к тиканью ходиков. Сегодня всё это закончится. Больше не будет ни одной кошмарной бессонной ночи, когда каждая проезжающая машина кажется хищным чудовищем. Больше никаких ужасов не придёт в этот дом.
Ходики показывали почти пол четвёртого, когда в дверь позвонили.
Альфред ещё не знал, насколько он ошибается.

Старик среагировал замедленно. Он слабо охнул, поднялся и, шаркая, подошёл к двери. На пороге стоял Герхард. Он смотрел в пол, держал руки в карманах, и мундир его выглядел великолепно, будто по дороге он немыслимым способом ускользнул от всех капель дождя до единой.
Баер удивился. Что он здесь делает?
Герхард не отозвался. Он вдруг оказался в квартире, двинувшись вперёд просто, неуловимо и уверенно. Баер не успел даже обернуться, а Герхард уже стоял у плиты. Чиркнула спичка, зашумел газ. Герхард отошёл, а на камфорке стоял стакан с водой.
Баер не понимал, что происходит. Стакан ведь нельзя ставить на огонь, минут пять – и он расколется. Зачем всё это?
Герхард же продолжал жить какой-то отдельной жизнью. Он встал у окна, и вдруг неестественно дёрнулся, будто от электрического разряда.
«Вам плохо?» - спросил Баер. Он почему-то обратил внимание, что Герхард постоянно держит руку в кармане. Можно было бы подумать, что там пистолет, но шмайсер и так отчётливо виднелся в кобуре, ничем не скрытый.
«Дайте пожалуйста книгу», - не оборачиваясь от окна, Герхард указал пальцем на полки. – «Третья полка сверху, красный корешок».
Эта простая фраза произвела на старика огромное впечатление. Казалось, следовало засыпать незваного гостя вопросами, однако, что-то мешало. Что-то в движениях, в голосе Герхарда ломало старику волю, заставляя его беспрекословно подчиняться. «Критика чистого разума», - машинально прочёл он название на обложке, и опять, когда подавал книгу, поразился движению Герхарда. Тот не посмотрел, ничего не сказал, он двинулся без рывка, плавно и естественно так что книга будто сама собой оказалась у него в руках.

Шелестела камфорка, перелистывал страницы Герхард, а старик наконец-то смог собраться с мыслями. Он понял, что есть ещё одна вещь, мешающая ему заговорить – страх. Баер был одним из немногих нацистов, знающих, что в концлагере планируется восстание. Он не первый месяц помогал заключённым и теперь вглядывался в лицо коменданта, пытаясь разобрать: «Знает он или нет?»
В чём причина этого визита? Герхард до сих пор начальник концлагеря? Он случайно зашёл, скрываясь от преследования? Или он пришёл мстить?
И, что значительно хуже, в соседней комнате ведь спит Эльза. Что будет с внучкой? Ей недавно исполнилось восемнадцать, как он сможет защитить её? Может, взять нож? Возьмёт, и что тогда? Альфред чувствовал, что даже при всём желании, даже пускай у него в руках будет автомат – он ничем не сможет повредить своему гостю. И никто не сможет.

Стакан треснул. Вода с шипением залила огонь. В это же мгновение Герхард захлопнул книгу. Он прошёл через кухню и вышел в коридор, по пути прихватив табуретку. Баер услышал с улицы выстрел, выглянул в окно. Дом был окружён, какие-то люди забегали внутрь. Значит город больше не под властью нацистов! Заключённые смогли поднять бунт! Эта мысль должна была принести удовлетворение, или хотя бы спокойствие, но она не принесла ни того ни другого. Наоборот.
За спиной старика Герхард положил на кухонный стол чемоданчик, старый и пыльный, видимо, только что с антресолей, подошёл к потайному шкафчику, вынул бутылку спиртовой настойки, поставил рядом, потом смочил спиртом тряпку и принялся вытирать пыль, всё так же одной рукой, не вынимая другую из кармана. Баер смотрел за его ловкими размеренными манипуляциями, пока не увидел, как из-под слоя пыли, десятилетиями лежавшего на чемоданчике – показался большой красный крест. Тут его вдруг накрыло ощущение опасности. «Бежать», - думал он. – «Надо бежать, сейчас же, или закричать, позвать кого-то. Это его ведь ищут. Всё это должно быть как-то связано с Герхардом». Но Баер ни сделал ни шага. Он не мог оставить Эльзу одну. Просто не мог.
Герхард тем временем закончил дезинфекцию стола, вытащил пистолет.
«Что вы собираетесь делать?» - спросил Баер, но ответа не получил. Теперь все его мысли были заняты внучкой. Не было смысла её скрывать, дыхание спящей девушки отчётливо слышалось на кухне.
«Он знает», - окончательно понял Баер. Он отступил к двери в её комнату.
«Вы ничего не сделаете Эльзе», - сказал он. – «Она тут не при чём».
Герхард впервые поднял глаза на старика. В его взгляде была скука.
«Уже делал», - сказал он. - «Разные…» - он вздохнул, – «разные вещи».
Герхард направил пистолет в пол и выстрелил. Несколькими этажами ниже что-то взорвалось. Стены задрожали. На улице закричали, кто-то стрелял. Прогремел ещё один взрыв и запахло дымом.
Герхард поднял бутылку настойки и поднёс её к глазам. Он легко стоял на шатающемся полу, в то время как Баера отбросило в сторону, и он понял, что свалился ровно на ту самую табуретку, которую ранее брал его гость. И тогда ему показалось, будто все предметы вокруг, весь дом, трескающиеся стены, бегающие люди – танцуют какой-то замысловатый танец, и Герхард естественным образом кружится с ними в этом общем движении, будто поймав ритм.
«Что… что вы такое?» - неожиданно для себя спросил Баер, когда нарастающие грохот и треск ещё не успели заглушить его голос.
«Однажды вы назвали меня дьяволом», - подумал Герхард. – «Кто знает, может и так».
Он бросил бутылку в окно, и это сработало как спусковой механизм. Рядом пророкотало, стены поехали в разные стороны, Баер куда-то падал, и когда всё стихло, лишь где-то сверху доносились утробные голоса людей, приглушённые метрами раскрошенного камня и дерева. Баер понял, что его завалило. Чиркнула спичка. Герхард зажёг свечу, и стало видно, что это полурасколотое помещение всё ещё каким-то чудом сохраняло признаки той кухни. Посередине всё так же стоял стол, а на нём лежал чемоданчик – теперь раскрытый.
Бывший комендант концлагеря перебирал что-то в этом чемоданчике. Металлически звякнуло. Он подошёл к обездвиженному старику и принялся протирать ему грудь каким-то раствором. Резко запахло больницей.
«Если вы собрались меня пытать, то уверяю – вы не сможете узнать ничего полезного», - выдохнул Баер.
«Это правда», - Герхард вернулся к чемоданчику.
«Зачем тогда всё это?»
Герхард вынул хирургическую пилу.
«Мне просто любопытно», - сказал он.

За семь с небольшим минут до этого Герхард стоял в совершенно другой части города. Вокруг ходили какие-то люди, и никто не обращал внимание на него, и это было нормально, и не было смысла даже об этом думать. Вместо этого Герхард смотрел на свои пальцы, потому что они дрожали. И это уже было важно.
В этот момент Герхард понял, что ему нужно уходить. И срочно. Он попытался вспомнить, сколько уже не спал. Дни? Недели? Может уже месяцы?
Его мозг не выдерживал постоянной нагрузки, требовалось найти безопасное место и передохнуть. Можно было бы конечно спрятаться где-то в городе, но вот-вот должна была подойти красная армия. А если он проспит? Нет, нужно покинуть город, отъехать хотя бы километров на пятьдесят на север. Так он обгонит наступающих, выспится и получил минимум день форы.
Из города можно было выбраться двумя путями – по воде или по единственной дороге. Герхард потратил более сотни временных скачков, чтобы взвесить оба варианта, и пришёл к выводу, что безопаснее всего – сесть в один из грузовиков, едущих в сторону наступающей советской армии. Не составляло особого труда выдать себя за литовца или поляка. Конечно, оставался риск. Кто знает, вдруг грузовик неожиданно попадёт на мину, или его разбомбят, да и соседство с бывшими узниками концлагеря не сулило ничего хорошего. Однако Герхард постарался учесть все варианты. Он специально выбрал одну из машин и заранее подходил ко всем пассажирам – никто его не узнал. Его больше беспокоило своё собственное состояние. Как он раньше не заметил, что нервы «пошаливают»? Теперь, чем больше он концентрировался, тем больше замечал, что из памяти предательски выпадает то одна деталь, то другая. А вдруг он что-то пропустил? Вдруг что-то не учёл? Нельзя было допустить ни одной ошибки. Но и продолжать тянуть, перестраховываясь, было нельзя. Выхода не оставалось.


Герхард полез в грузовик. Напротив него сел тринадцать сорок два – Иван. Когда-то много-много отмоток времени назад – это удивило Герхарда. Потом показалось ему забавным. Потом – опасным. Но он перестраховывался особенно тщательно. Его палач, его убийца и его жертва – в упор не узнавал, кто перед ним, что не делай. И всё же, нельзя было расслабляться. Герхард ежеминутно проверял кубик. Пока он в руке, любая ошибка не фатальна. Всё можно исправить, и нет смысла волноваться… если конечно ничего не забыто, не упущено. А если что-то забыто? Что, если что-то упущено?
Машина тронулась. Герхард отлично знал карты местности – они будут проезжать несколько деревень. Там будет легко затеряться на ночь. Всего час, и он будет в безопасности. А кубик на месте? Не выскочил из кармана во время тряски? Да, всё хорошо. Герхард вглядывался в лица людей, пытаясь угадать, если кто-то проявит хотя бы мельчайшие признаки недоверия, чтобы тут же отпрыгнуть назад во времени и ещё раз проверить этого человека.
Когда они встретились глазами с тринадцать сорок два – Герхард легко выдержал этот взгляд. Всё в порядке. Русский дружелюбно улыбнулся, взял Герхарда за плечо и указал ему на огни скрывающегося позади города. Он заговорил, и по его тону было понятно, что он рад покинуть это место, но Герхард не позволил себе расслабиться. А вдруг это какая-то уловка? Вдруг эти там за спиной что-то задумали? Но позади светлели такие же дружелюбные лица людей, знающих, что самая тяжёлая часть их жизней – позади. Герхард смог вздохнуть спокойно, только когда русский отпустил его. Они оба откинулись на сиденья, и тут у Герхарда перехватило дыхание – тринадцать сорок два с любопытством крутил в руках кубик. Его – Герхарда – кубик. Заметил, наверное, что сосед постоянно хватается за карман, и ловко выудил вещицу. Герхарда будто парализовало. Он боялся дёрнуться, боялся наброситься на «вора». Что будет, когда завяжется драка? А вдруг кубик вылетит на дорогу? Может, лучше дать русскому рассмотреть вещицу. Герхард уже сотни раз видел, как тот возвращал этот кубик немцу. Может, пускай ещё раз? Иван рассматривал резные шестерёнки красиво переплетающиеся на чеканных гранях. На лице у него сохранялась беззлобная ухмылка, и Герхард понимал, что, если тот даже решит выкинуть кубик из машины, нужно будет просто нырнуть следом. Ну, может минут десять придётся потратить, выискивая его на дороге. Это не конец света.
И тринадцать сорок два не собирался совершать ничего особенного. Он закончил рассматривать грани и, подмигнув, протянул кубик назад. Но перед этим – нажал на кнопку.

Герхард ждал, что Иван пропадёт, или кубик пропадёт, или раздастся взрыв, или как-то ещё сработает эта непонятная магия. Но ничего не произошло, даже не раздалось щелчка. Тринадцать сорок два пожал плечами, Герхард выхватил у него кубик и тут же нажал на кнопку сам.
И тоже ничего не случилось. Кубик всё так же оставался в руке, картина не изменилась. Не сработало.
Герхард нажал ещё раз – сильнее. Потом вдавил изо всех сил. Безрезультатно.
Больше кубик у него в руках не работал.

 

Продолжение следует...


Свидетельство о публикации № 30968 | Дата публикации: 23:32 (11.09.2017) © Copyright: Автор: Здесь стоит имя автора, но в целях объективности рецензирования, видно оно только руководству сайта. Все права на произведение сохраняются за автором. Копирование без согласия владельца авторских прав не допускается и будет караться. При желании скопировать текст обратитесь к администрации сайта.
Просмотров: 19 | Добавлено в рейтинг: 0
Данными кнопками вы можете показать ваше отношение
к произведению как читатель, а так же поделиться
произведением в соц. сетях


Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи....читать правила
[ Регистрация | Вход ]
Информер ТИЦ
svjatobor@gmail.com
 
Хостинг от uCoz

svjatobor@gmail.com