» Проза » Психоделическая

Копирование материалов с сайта без прямого согласия владельцев авторских прав в письменной форме НЕ ДОПУСКАЕТСЯ и будет караться судом! Узнать владельца можно через администрацию сайта. ©for-writers.ru


Пробуждение в "Эмпти Фридж"
Степень критики: 100
Короткое описание:

холст, масло



II
 
Давно не видел бар таким красочным и одновременно мрачным, как в тот вечер: «Полуночники» в исполнении Юриана ван Стрека, не иначе. Тогда, всматриваясь в царапины на липком столе, я впервые задумался, не являюсь ли персонажем невероятно проработанной картины. И похоже я даже озвучил эту мысль бармену: тот начал смотреть на меня так, словно вертел ментальным пальцем у виска.
– У нас появился новый коктейль, называется «Лимоны Дали». Не хочешь попробовать?
Я с прищуром художника изучаю его ухмылку и пытаюсь понять, не издевается ли он. В итоге утвердительно киваю.
– Должен предупредить, убойная штука. Но я так понимаю, это именно то, что надо?
Снова киваю:
– Завтра пойду на работу, как слон на спичках.
– «Я не сюрреалист, я сюрреализм».
Не помню, как вернулся домой и заснул, но помню, как проснулся, и это был далеко не сюрреализм. Сквозь жалюзи просачивался свет, и то, что он не лунный, а солнечный, я понял только исходя из времени суток. Повсюду погром, как в мастерской творческого сноба, искавшего вдохновение среди рубашек, носков, книжек про искусство, коробок от пиццы и таблеток аспирина. Просачиваюсь сквозь горы вещей в ванную, обретаю человеческий вид и направляюсь в богадельню.
Не успеваю ступить за порог кабинета, как появляется вертлявая проныра в клетчатом пальто. И откуда только взялась эта серая ворона с тубусом вместо сыра? В голову просачивается мысль, что ей на носу не хватает огромного треснувшего пенсне. И желательно с темными стеклами – взгляд у нее невыносимо острый. И вот она влетает с полотном в руке и говорит:
– Необходима кое-какая помощь, если вы понимаете, о чем я.
Показываю, чтобы закрыла за собой дверь, так как понимаю, что предстоит разговор не для коридорных стен.
– Что нужно?
– Это оригинал. Нужно заключение, что копия.
– Зачем? – удивляюсь собственному любопытству. Не все ли мне равно, на кой черт ей это. Чтобы понимать все риски, мне достаточно изучить только историю картины.
– Не важно. Знаю, что это рискованно, и готова заплатить любую сумму.
Разворачиваю полотно и смотрю на сиреневый череп с цветами, растущими из глазниц. И все это выглядит не хуже, чем детские шедевры с выставки под названием «дверца холодильника». Под лупой присматриваюсь к мазкам подписи и понимаю, отчего столько шума:
– Пьер Шарло.
– Он самый. Название «Душа».
– Где взяли?
– Досталась в наследство.
– Откуда знаете, что оригинал?
– От самого Пьера. Он мой прапрадедушка.
– Решили обесценить творение прадедушки?
– Прапра…
– А если серьезно – для чего вам это?
– Я же говорю – не важно. Заплачу, сколько скажете. Так вы в деле или нет?
– Если только это не «игра в бисер», – говорю и думаю, что выражение «игра в бисер» вроде как здесь не подходит. Так можно было бы сказать про что-то сложное и непонятное, но уж точно не в ситуации, когда собеседник темнит. И почему мне захотелось перед ней поумничать? – Я хочу знать, что мне предлагают. Или вы раскрываете все карты, или ищете другого эксперта. – смотрю на ее пальто, – Но с рубашками наружу вряд ли найдете.
– Переезжаю в другую страну и хочу взять ее с собой.
– Разобраться с минкультом вам будет дешевле и проще. Разве что за срочность раскошелитесь, потому что тягомотина та еще. Это же семейная реликвия, насколько я понял.
– Не совсем так.
Как легко можно заинтриговать всего тремя словами, думаю.
– Она краденная?
– Это было давным-давно, – смотрит в потолок, словно разглядывает фреску, – ее украл мой предок.
– Прапрадедушка?
– Пра…
– С этого и стоило начинать. Почему сразу не сказали?
– Вам бы стало легче, если бы вы узнали про мои преступные корни?
– А вам не все равно, что я об этом думаю?
– Вы бы тогда решили, что здесь какой-то подвох.
– Вообще-то я и сейчас в этом не сомневаюсь.
Вздыхает, как перед исповедью. Похоже, сейчас раскроет карты.
– Хоть эта картина и краденная, она мне дорога как память, и я не хочу расставаться с ней только потому, что у меня нет на нее прав.
– И я должен поверить?
– Это чистая правда.
– А почему так резко переезжаете?
Она могла сказать, что это не мое дело, но знала: теперь только честность и открытость главные ее козыри.
– Не резко, просто долго решалась. Не так-то легко начать все с нуля, знаете ли.
Вот это уже больше похоже на правду. Хотя не нравится мне вся эта история с двойным дном. Подкупает тот факт, что нужно признать не подделку оригиналом, а наоборот. Такого в моей практике еще не было, и уж тем более это показалось мне не такой рискованной махинацией, чем те, что я совершал до этого, и из которых в итоге вышел сухим из воды.
Недолго думая, озвучиваю клетчатой проныре сумму. Она соглашается, и в моем ментальном музее махинаций появляется еще один экспонат. И я вовсе не считаю себя негодяем. Руки в крови у меня после этого не стали. А покойный Пьер Шарло не обеднеет, если кто-то на таможне сочтет его шедевр подделкой. Все равно потом пересечемся в одном сюжете, в загробном квадрате Малевича. И все станет на свои места.
Дальнейший рабочий день проходит как по накатанной: несколько визитов, а после – сплошная бумажная волокита. На протяжении дня замечаю странную штуку: в голове почему-то остаются детали, на которых даже не фокусировал внимания. Например, цвет глаз охранника в музее, кривой шов на пиджаке одного из коллекционеров или засохшие капли кофе на ступеньке парадной лестницы. Списываю на обычную усталость, потому что другого объяснения в конце рабочего дня не нахожу. Какое бы дерьмо вокруг не творилось, под вечер всему виной усталость. И точка.
На следующее утро я снова не смог вспомнить, как лег спать. И тем более – как успел навести в комнате порядок. Можно рассуждать сколько угодно, но пьяный до беспамятства человек не способен на сортировку книг по алфавиту, а рубашек в шкафу – по цветам радуги. Даже жалюзи дышали свежестью и блестели, как если бы кто-то отважился протереть их от пыли. На мгновение в голову прокралась мысль, что вернулась Мэри. Но как бы мне этого не хотелось, реальность оказывается иной: в доме никого нет, кроме меня. И скорее всего, в двух ипостасях.
А что если это в самом деле раздвоение личности? Никто не застрахован от шуток разума, тем более при раскладе вроде моего. Нельзя знать наверняка две вещи: на что способен человеческий мозг и для кого подготовлено койка-место в Тонтоне. Ставлю в голове пункт, что нужно будет с кем-то на этот счет поговорить, и иду на работу.
Во второй половине дня пришлось ехать в гости к почившему двойнику Влада Цепеша, чтобы оценить его нескудную коллекцию картин. Поллок, Хокусай, Брюллов, Курбе, Арчимбольдо, Гоген – все сплошные оригиналы. И откуда у вампира такая тяга к искусству? Имение не хуже: повсюду гобелены, кресла с бархатной обивкой, столы из красного дерева, шелковые шторы и все в таком духе. Словом, загородный дом Дракулы, погрязший в загробном полумраке и под завязку набитый картинами. Понимаю, что зависну здесь надолго, может даже на целый день – только для того, чтобы оценить объем работы.
Дохожу до второго этажа и глазам не верю: взору предстает не что иное, как оригинал «Души» Пьера Шарло! Мысль, что это невозможно быстро отсеивается осознанием, что это действительно так: мой глаз достаточно наметан, и я могу отличить один и тот же сюжет от точной копии, до последнего штриха повторяющей уже изученную мной картину. И есть только один человек, который может объяснить это. Достаю из кармана телефон и тут же набираю Серую Ворону:
– Я тут на окраине города, решил проведать старого приятеля, и не поверите, что у него нашел.
– Что?
– Вашу семейную реликвию, с которой еще вчера вы собирались махнуть за границу.
– Не понимаю о чем вы. Моя картина сейчас при мне, а не где-либо… у каких-то там ваших знакомых. Может, это…
– Это не копия, и не подделка. Это именно она.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Я хорошо изучил ее. Это та самая картина, которую вы вчера приносили и которая, как вы говорили, называется «Душа».
– Какая еще «Душа»?
– Сиреневый череп с цветами. Пьер Шарло.
– У меня «Зеленый закат» Дика Эмильсона и только.
– Не знаю ни о каком «Закате». Вы вчера приходили с «Душой», за что ручаюсь. Так и думал, что у вас какая-то гребаная махинация.
– Я хочу уехать из страны с картиной, на которую у меня нет прав, я все вам вчера рассказала. И приносила «Закат». Он и сейчас у меня, стоит свернутый в углу комнаты. Других картин у меня нет, и никогда не было.
Странную штуку затеяла, думаю. Еще более странно, насколько быстро я на нее повелся. В мрачном поместье мне больше делать нечего с воспаленной опухолью в голове под названием «какого черта?». Прощаюсь с родственниками умершего коллекционера и как можно быстрее добираюсь до богадельни, чтобы узнать одну простую истину – не съехал ли я с катушек.
 
III
 
С кабинетом за время моего отсутствия метаморфоз не произошло, что уже хороший знак. Неоновые лампы несколько раз потрескивают, моргая, после чего начинают жужжать холодным синим светом, делая помещение похожим на плохо освещенную операционную. Следов взлома или чего-то похожего нет: к фанерному шкафу никто не притрагивался с того самого момента, как его здесь поставили, а стол пуст и даже успел покрыться налетом пыли. Все подчистую спрятано в сейф, без каких-либо распределений на «ценное» и «не очень» – сила привычки.
Сажусь за стол и включаю компьютер. Пока он разогревается, проматываю в голове все повадки и движения Серой Вороны: она изучила обстановку кабинета и могла расшифровать код от двери. А по зубам ли ей взломать сейф или компьютер? И зачем ей приходить с одной картиной, чтобы в итоге провести махинацию с другой? Видимо, она вчера обращалась не только ко мне, поэтому и запуталась, что кому говорила и какую картину показывала. И тут меня посещает мысль, и я удивляюсь, почему сразу не догадался – это проверка. Про одну из таких я знал не по наслышке, закончилось аннулированием лицензии и пищей для газет на целую неделю вперед. Если это действительно так, и Ворона приходила с удочкой за спиной, тогда я влип по-крупному.
Захожу в электронный архив, нахожу последнее экспертное заключение. Машинально перематываю до конца и вижу то, что повергает меня в ступор: экспертиза сделана по картине «Зеленый закат».
– Как? – само вырывается в пустоту кабинета, и даже лампы заморгали в нервном тике.
В голове появляется ощущение нереальности всего вокруг. Фотография картины издевательски зависает на экране, и мне ничего не остается, кроме как всматриваться в изумрудное небо и салатовые холмы. Я уверен, что вижу ее впервые, хоть мне и известен такой художник, как Дик Эмильсон. По крайней мере, в этот момент я мог с точностью сказать, что никогда раньше не сталкивался с «Закатом». Но так ли это на самом деле? Может, я сплю?
Перевожу взгляд на столешницу, всматриваюсь в ее обшарпанную шероховатость, провожу по ней рукой. Затем смотрю на стены и потолок, как психопат в больничной палате, которого только что заселили. Вспоминаю хитрость Кастанеды и снова смотрю на экран – картина никуда не делась, и ничего в ней не поменялось. Будь это сон, все вокруг преображалось бы, не успевая за моим взглядом. А будь реальность – я бы не подверг ее сомнению, по крайней мере в здравом уме. Что-то со мной не так. Причем с тех самых пор, как я обрел новое зрение и снял с глаз повязку.
Нужно вспомнить остальные хитрости. Если посмотреть во сне на собственные руки, то количество пальцев будет постоянно меняться. Еще всевозможные странности творятся с циферблатом часов и другими точными источниками информации, если в них всматриваться. Все потому, что сны состоят из цельных образов, и мозг не в силах долго удерживать картинку, построенную на аналитических деталях. Как бы там ни было, руки, часы и даже текст экспертизы на мониторе выдерживают проверку. Я абсолютно уверен, что нахожусь в реальности…
…пока вдруг не просыпаюсь в собственной комнате!
Что произошло? Невероятно реалистичный сон, или я снова забыл, как вернулся домой и лег спать? Сны не бывают настолько реальными, чтобы на утро они вспоминались как нечто прожитое. Может и бывают, но остаются где-то в другой, в сновидческой памяти. И при пробуждении обычно срабатывает тумблер, позволяющий с уверенностью сказать, что это сейчас не сон, а реальность. Конечно, случаются и ложные пробуждения. Но разве могут сны состоять из таких деталей, как, например, точный текст «Краткой истории живописи» или «По ту сторону гиперреализма», с которыми вот уже четверть часа не происходит никаких метаморфоз? Мне срочно нужен специалист, способный разложить мое состояние по полочкам. Но сперва хочу повидаться кое с кем, кто вполне мог быть виновником этого моего состояния.
– Похоже на гипермнезию вкупе с дереализацией, – Генри опрокидывает шот и закусывает лаймом. Странно видеть его без халата, да еще и в пестрой рубашке.
Бар заполнен кальянным дымом, который словно сам по себе материализовался в воздухе или спустился как туман, потому что никого кроме нас в зале нет. Скорее всего это такая фишка заведения – часть стимпанковского интерьера, и дым поступает откуда-то из вентиляционных прорезей или отверстий в декоративных медных трубах. Это место следовало бы оживить, а лучше сделать капитальный ремонт, поскольку трещины в стенах, облупленная обивка на стульях и затертость столов вряд ли замышлялись как штрихи к художественному оформлению. Зато у меня появилась пара лишних якорей, удерживающих меня в состоянии сознательности – ни одна из трещин и царапин не поменялись за все время, с тех пор, как я ступил на порог. Значит, я нахожусь в реальности.
– Ты говорил что-то про область, которая отвечает за сны, – напоминаю и смотрю, как он меняется в лице.
Официантка в костюме викторианской эпохи ставит передо мной стакан апельсинового сока, а перед Генри – еще один шот текилы.
– Не думаю, что операция как-то на это повлияла.
– Но это началось сразу же после нее. Я уже неделю не могу вспомнить, как хотя бы раз ложился спать, – ставлю стакан и снова присматриваюсь к царапинам. Похоже, проверка на реальность превращается в привычку, – Разве такое можно объяснить гипермнезией?
– Выборочной, – он расправляется с очередным шотом и снова приступает к лайму, – Как минимум… реалистичность снов… точно следствие гипермнезии.
– Если не операция, тогда что могло к этому привести? – спрашиваю и знаю, что он сейчас приведет сколько угодно факторов, не связанных с его поприщем.
– Стресс, наследственность, вещества… – он откидывается на мягкую шестеренку вместо спинки, – Да я же не знаю всей твоей подноготной.
– Какие вещества? Я даже с алкоголем завязал, – допиваю сок и смотрю, нет ли поблизости официантки. Вместо этого слышу шипение и замечаю истинный источник дыма – декоративные самовары по углам, – Еще был случай пассивного курения, но от никотина так крышу не сносит. А психопатов у меня в роду нет.
– А стресс?
Какой к черту стресс он имеет в виду? Я не настолько раздосадован расставанием с Мэри, чтобы на почве этого тронуться умом. Да ему и не обязательно знать всех подробностей моей биографии.
– Брось. Всему виной штуковина из микроигл в моей голове, и ты это знаешь.
Генри достает из портмоне несколько купюр и кладет на стол, после чего встает с места и накидывает пальто.
– Менять что-либо поздно, можно только еще больше навредить. – он берет телефон и начинает листать длинный список контактов, – Я знаю одного психиатра, который может помочь.
Я пытаюсь понять, шутит ли он, и похоже что нет, потому что с таким серьезным видом последний раз он говорил еще до операции – о ее рисках. Тогда точно было не до шуток.
– Психиатр? Ты серьезно?
– Не сомневайся.
Спустя полминуты в моей записной книжке появляется еще один номер.
– Дакота Браун. Скажешь ей, что ты от меня, она сыграет Морфеуса в юбке и это решит твою проблему.
Так вот, думаю, откуда он черпает жизненные силы. Я всегда подозревал, что человек вроде него не может после рабочего дня выглядеть и вести себя, как журналист с «Вудстока». Но это все не для меня: мне хватает приходов со сновидениями наяву.
– Хочешь подсадить меня на какое-то дерьмо?
Генри останавливается у выхода. Замечаю, насколько сосредоточенным он выглядит и понимаю, что речь не о каком-нибудь таразине или метадоне.
– Можешь обратиться напрямую в дурку. Там «дерьмо» комбинируют с сеансами электрошока. А у тебя в голове почти тостер, который осталось включить в розетку.
«Хоть бы это не оказались препараты, превращающие человека в овощ», думаю. Но не хуже ли находиться в постоянном сомнении и на каждом углу задавать себе вопрос: реален ли мир вокруг? Видимо, за все приходится платить. Всю жизнь любовался искусством? – пришло время расстаться с четким зрением. Хочешь снова хорошо видеть? – попрощайся с психикой. Не нравится дереализация? – получай зависимость от колес и почечную недостаточность в придачу. Или еще что-то. Вообще закономерность можно найти в чем угодно, если как следует присмотреться к вещам. Слишком уж большой поток информации вокруг, и выудить подтверждение своим домыслам – как завалить тест на шизофрению, проводя параллели между мухомором, скарабеем и штакетиной забора. Так что к черту все эти аргументы в пользу неведомых законов вселенной. Мир абсурден, как набор треугольников, оцененный в миллион долларов. И все на этом.
В кабинете Дакоты Браун царит почти болезненная педантичность. Книги на полках не просто упорядочены, а словно приобретены по нескольким параметрам сразу: буква алфавита – оттенок – длина – ширина. Дубовый стол натерт до блеска и отражает все изгибы потолка, как поверхность озера. Паркет чист и гладок, как будто в кабинет никогда не ступала нога человека. Все вокруг настолько идеально, что похоже на охраняемую достопримечательность, типа «кабинет самого доктора Фрейда», в который можно заглянуть, но ни в коем случае не заходить внутрь и уж тем более – ничего не трогать. Словом – ни одной зацепки, которая позволила бы мне понять, сплю ли я.
Дакота выглядит как пожилая актриса – красотка в прошлом, которую сейчас пригласили для роли докторши только ради звучного имени в титрах. Хотя впервые увидев ее у окна со спины, я поначалу решил, что она старше меня максимум лет на десять – так хороши ее прическа и осанка.
– Вы от Генри? – Дакота садится в огромное кресло, достает из шухляды очки.
– Он вам обо мне говорил?
– Нет, просто догадалась, – на ее лице появляется нечто похожее на улыбку, – По тому, с какой ноги вы ступили в кабинет.
– Я в последнее время не могу отличить сон от реальности, – без приглашения сажусь на стул, все еще не поймав глазами ни одной шероховатости, – Генри сказал, что вы сможете помочь.
– Как вы думаете, сейчас вы в реальности или во сне? – она приподнимает рукав блузки и смотрит на часы, как будто дает мне время подумать. На синем циферблате поблескивают «женевские волны», и это уже кое-что, потому что всматриваться в морщины на ее лице не хочется.
– Думаю, сейчас я в кабинете психиатра.
Дакота снимает очки, словно это жест того, что она меня изучила и готова вынести вердикт.
– Вам нужно лечь на стационар и пройти курс лечения, а не закидываться колесами.
Я начинаю недоумевать, на кой черт Генри вообще направил меня к ней. Так мог сказать любой психиатр, и мне не пришлось бы ехать через весь город в «Персомниум Клиникс».
– В чем разница, если я буду принимать те же лекарства, только на дому?
– В том, что в стенах больницы вы будете постоянно под присмотром, и не убьете кого-нибудь на улице просто потому, что этот кто-то решил испортить ваш сон.
Нет, Генри не мог подсунуть мне кого попало. Тем более, он уже созвонился с ней и объяснил всю ситуацию, в которой и сам играет не последнюю роль. И долго она собирается изображать честного доктора?
– Я не убийца и не какой-нибудь псих.
– Вот как? – Дакота рисует на лице фальшивое удивление, – В таком случае докажите, что это не сон. И если у вас получится, тогда и препараты мои вам не нужны.
Я окидываю взглядом помещение, чувствуя, что она смотрит на меня, как на обычного пациента.
– Все не так просто. Мои сны ничем не отличаются от реальности. Детали никуда не пропадают и остаются на месте до последней буквы в книге. А все дело в гипермнезии.
Она встает с кресла, медленно подходит к полке и берет книгу. Скорее всего, наобум.
– Вы читали «Пробуждение» Эндрю Ричардсона?
– Нет.
Садится обратно в кресло, открывает на рандомной странице и кладет передо мной:
– Прочтите любой абзац и запомните его.
– Я уже это делал.
– Вы делали это дома и с теми книгами, которые читали раньше. Я же предлагаю вам нечто новое.
Читаю, передаю книгу ей, мельком глядя на показавшиеся из-под рукава «женевские волны». Она надевает очки, смотрит на тот же абзац, и я с точностью повторяю его.
– А следующий?
– До следующего я не дошел.
– И никаких идей?
Смотрю на потолок и понимаю: эта игра начинает мне действовать на нервы.
– Он начинается со слова «Если», насколько я успел заметить.
– Если это сон, и вы только что придумали один абзац из книги, почему точно так же не можете придумать следующий?
– Потому что это убедило бы меня, что я во сне.
Она захлопывает книгу, снимает очки.
– Вы ищете опровержение сна, а не подтверждение реальности.
Удивленно смотрю на нее, и как-то само собой вспоминается, что говорят о психиатрах – постоянно работая с полоумными, они и сами становятся не от мира сего.
– Есть разница? – спрашиваю и чувствую, что мы махнулись ролями. Но докторский взгляд Дакоты мне не переплюнуть.
Она встает с кресла и снова подходит к окну.
– Опровергнув один сон, вы попадаете в другой, чтобы точно так же опровергнуть и его.
Меня забавляет, насколько серьезно она рассуждает на тему моего бреда. От этого чувствую себя еще более умалишенным.
– Хотите сказать, мне нравится это состояние?
Ее голос становится сухой и сиплый, словно она резко постарела на сотню лет:
– Хочу сказать, что это сейчас не сон.
Дакота поворачивается, и меня бросает в ужас от того, что предстает моему взгляду: из ее пустых глазниц выпадают опарыши, а покрытая трещинами серая кожа осыпается песком, обнажая кости скул и гнилые зубы. Появляется запах подвальной сырости, и я замечаю, как поедаемые короедами стены начинают быстро превращаться в труху. Пол становится вязкой болотной жижей, в которой я оказываюсь погрязшим по колени. И мне ничего не остается, кроме как проваливаться дальше вниз, осознавая до жути простую истину: бежать невозможно.
 
IIII
 
Я просыпаюсь в холодном поту. Не сразу приходит понимание, что нахожусь в собственном кабинете, и что за окном поздняя ночь. Электрический свет дрожит, как будто в лампы забились мотыльки, а на экране монитора мерцает зависший сиреневый череп с цветами. И мне уже плевать, как он называется. Единственное, что меня теперь волнует – с какого момента начинается точка отсчета этого безумия.
Возвращаюсь домой и обнаруживаю на книжных полках «Пробуждение», к которому в жизни не притрагивался, но сюжет которого мог пересказать, и даже повторить наизусть любой абзац. Просто как данность. Захожу в спальню: хаос не упорядочен, и в этом заключается главная подлость сновидческой реальности. Ни одна вещь не выдает какой-либо закономерности, которая позволила бы мне поставить точку в вопросе, сплю ли я.
Иду в ванную, смотрю в зеркало. Вы когда-нибудь смотрели на себя в зеркало во сне? Так вот, при гипермнезии никаких пластилиновых метаморфоз не происходит, можно пялиться хоть до следующего пробуждения. Паутина трещин только добавляет правдоподобности. Неужели я настолько глуп, чтобы хоть на минуту предположить, что удар кулаком разобьет всю иллюзию реальности? С руки начинает течь кровь, как еще один художественный штрих к самой искусной подделке в моей жизни. Забавная штука: еще месяц назад я мог установить подлинность любой картины, но теперь не в силах отличить даже реальность от сна.
Следующая идея, которая приходит в голову, кажется еще более нелепой, чем все мои проверки вместе взятые. От этого появляется уверенность, что должно сработать, и я тут же приступаю к делу: включаю ультрафиолетовую лампу и начинаю искать вокруг себя следы подделки. Прямо как на картине, с тем лишь отличием, что и сам являюсь ее персонажем. Стены, столешница, полка с книгами, жалюзи, постель – в синем свете все смотрится сотканным из одного материала. Не вижу в этом ничего странного, потому что свежих слоев краски нет. Но разве это о чем-то говорит?
Включаю свет, вглядываюсь в стену. Каждая шероховатость выглядит как мазок на холсте, и я не уверен, что так было всегда. «Никогда не поздно увидеть что-то новое в привычных вещах», думаю. Постепенно приходит понимание, насколько все это глупо, и когда в руках оказывается увеличительное стекло, замираю как оглушенный от собственного безумия. Что я рассчитываю разглядеть? черновой набросок моей жизни, или подпись мошенника?
Нужно взять себя в руки и хорошенько подумать. На глаза попадается корешок бордовой книги с полустертыми оранжевыми буквами «История живописи». И тут я понимаю, в чем моя ошибка: все это время я пытался распознать, во сне ли нахожусь, всматриваясь в детали вещей. Я подходил к попыткам разоблачить фальшивую реальность так же, как делал это в лаборатории с картинами. Но ведь есть и другие методы, такие как… углубление в историю полотна. Вот на чем необходимо было сосредоточиться с самого начала, и что нужно сделать сейчас.
Приступим.
Мэри бросила меня, и это правда, потому что воспоминание об ее уходе перетекает из одного сна в другой. С разлагающейся докторшей я точно не виделся, следовательно, и с Генри в стимпанковском баре тоже. Дальше, превращение «Черепа» в «Закат» не может быть частью моих гиперреальных снов, в которых остаются неизменными даже царапины на столах, не говоря уже об остальных деталях. Значит, Серая Ворона в самом деле морочит мне голову, осуществляя какую-то махинацию, в которую я не посвящен. При первой встрече она была с картиной «Череп», и сейчас на мониторе я видел именно ее. А сомнения начались с того момента, как я наткнулся на это полотно в поместье Дракулы. Нужно ехать туда прямо сейчас, чтобы убедиться, не померещился ли мне череп, и понять, в реальности ли я.
Сажусь в машину, завожу двигатель, магнитола включается сама по себе. «Как в фильмах про призраков», думаю, и становится не по себе от такой странной мысли, особенно на фоне гитарного соло Робби Кригера. У Дорз атмосфера, будто находишься в замке с привидениями при тусклом мерцании свечей. Но шелест помех смазывает всю картину и только действует на нервы. Тем более, в голове сейчас черт знает что, а любой лишний шум как лезвием по стеклу. Выключаю радио и поднимаю стекла. Так-то лучше.
Заворачиваю за железнодорожный переезд и вливаюсь в ночную артерию города, кишащую янтарными огнями. Вспоминаю, как выглядит дворцовский лабиринт изнутри, продумывая детали своего безумного плана. Допустим, через полчаса я прибуду на место, а как проникну в дом? Заберусь по коряге на балкон, сразу на второй этаж. Или самым варварским способом выбью камнем окно. Может даже фасадное. Не все ли равно? Это же гребаный сон с вероятнос…
Визг тормозов, вспышка света, удар – и машина покатилась кубарем вдоль обочины, разлетаясь на металлические лохмотья. Я успел осознать это в одно мгновение. В следующее наступила сплошная тьма.
 
Пахнет лекарствами. Не знаю, какими именно и действительно ли лекарствами, но этот больничный запах ни с чем не спутать. Сквозь сон просачивается пульс аппарата, считывающего сердцебиение. В голове поселяется странная мысль, что это он контролирует мое сердце, диктуя ритм, а не наоборот. Открываю глаза, и как только взгляду предстают очертания палаты, автоматически начинаю искать зацепки: стены и потолок идеальны, как чистый лист, что уже подозрительно. На мониторе подпрыгивают зеленые зигзаги, полка забита упаковками с препаратами, а в окно заглядывают квадратные соты противоположного крыла. Понимаю, что гипермнезия никуда не делась, когда в уме начинают всплывать десятиэтажные названия с упаковок, в которые я даже не вчитывался. Но как насчет того, реальность ли вокруг?
– Не лучшая новость, когда выходишь из комы, но считаю, ты должен знать, – у дверей появляется Генри с газетой в руках. Весь его вид говорит о том, что он мой лечащий врач, хоть это и не так, – Твою Ворону поймали на границе с ложным выводом.
Откуда он знает прозвище мошенницы, о которой я никому не рассказывал? Такое возможно только во сне, так что вывод напрашивается сам. Но стоит мне развернуть черно-серый сверток, как моя уверенность рассеивается – «Грэйс Кроу и Белокурая Смерть, или как одним камнем убить двух птиц». Кроу это ее фамилия. Создается впечатление, что заглавие придумывал сам Генри, в перерывах между эфиром и мескалином.
– «Череп» или «Закат»? – спрашиваю, лихорадочно листая газету в поисках фотографии.
– Ты о чем? – он смотрит на меня, как будто я тронулся умом. Или вернее, как будто узнал об этом.
– С какой картиной ее поймали?
– «Смерть Дакоты». Кажется, так называется, – говорит, и я замираю на последней странице, видя то, что в глубине души рассчитывал увидеть: меж колонок мелкого шрифта красуется черно-серый «кабинет доктора Фрейда», посреди которого стоит скелет с пышными белокурыми волосами. В памяти всплывает оригинал в полном буйстве красок, куда мне не так давно посчастливилось погрузиться с головой.
– Черт бы меня побрал, – бросаю газету на столик, осознавая горькую истину насчет своей карьеры – лицензии я лишился. Но гораздо больше донимает то, насколько далеко зашла моя шизофрения, – Давно я в коме?
– Почти месяц, – отвечает и смотрит на часы, будто засекал секундомер с того самого момента, как я провалился в небытие. Замечаю, как на сером циферблате блеснули «парижские гвозди», но не верю больше ни в какие зацепки – только контекст может дать ответ, сплю ли я. И в данный момент контекст так себе, что говорит в пользу реальности.
– Я говорил, что у меня проблемы с психикой? – по реакции Генри понимаю, что мой вопрос сбил его с толку, и ответ становится очевиден.
– Да, – он заглядывает в коридор, словно хочет убедиться, что нас никто не слышит, –Кстати, ты ходил к психотерапевту, про которого я тебе говорил?
– Дакота Браун?
На лицо Генри наползает удивление.
– О, похоже, все действительно плохо, – он садится на стул и наливает стакан воды, чтобы запить таблетку от мигрени, – Я давал тебе номер Криса Хантера.
– И ты думаешь, психотерапевт мне поможет?
– Психотерапевт – нет. А вот Крис вполне.
Я беру со столика телефон и начинаю листать список контактов. «Крис Хантер» среди последних вызовов мелькает чаще, чем «Серая Ворона», и меня это уже не удивляет. А еще… есть пропущенные от Мэри.
– Ты не знаешь, Мэри не появлялась?
Генри озадаченно смотрит на меня, будто я спрашиваю самоочевидные вещи. Похоже, он до сих пор не в курсе, что мы с ней расстались. В следующий момент признаюсь:
– Мы сильно повздорили.
– Скажем так, я с ней не пересекался.
Вот она, обыденная реальность: у меня нет ни жены, которую я потерял из-за работы, ни работы, из-за которой я потерял жену. «Белое на белом». Холст, масло. Наконец-то можно начать жизнь с чистого листа, в полной уверенности, что это не сон.
Хорошее тоже есть: за всю неделю с тех пор, как я очнулся, не произошло ни одного ложного пробуждения. Похоже, авария пошла на пользу, если конечно это действительно была авария. Возвращаюсь домой и начинаю планировать, чем буду заниматься дальше. Но сперва решаю наведаться к психотерапевту, несмотря на то, что чувствую себя целиком выздоровевшим.
Кабинет Криса Хантера оказывается полной противоположностью того, что изображено на картине «Смерть Дакоты»: обшарпанный пол похож на карту мира с черными материками облезлой краски, стол исцарапан и завален бумагами, а кожаное кресло покрыто кракелюрами, как пустыня в засуху. Посреди выцветшей серой стены красуется бежевый прямоугольник, как если бы когда-то в том месте висела картина. Крис в дорогом костюме и идеально уложенными волосами выглядит так, словно агент секретной службы готовился к миссии на Каннском кинофестивале, но забрел не туда.
– Не думал, что вы так быстро вернетесь, – он вскакивает с кресла и протягивает руку. Я жму ее и сажусь на стул, слыша, как за окном гремит гром, – Что скажете, красные пилюли помогли?
– Я не помню ни одной встречи с вами, – отвечаю и вижу, как он заинтригованно кивает, словно у него наконец-то появился интересный для изучения пациент, – Что за препарат вы мне давали?
– Релизергин, – он достает сигару с ароматом вишни, и я понимаю, что за запах стоял все это время в кабинете, – Вы не против, если я закурю?
– Нет, – взгляд невольно цепляется за царапины на столе. Благо есть за что зацепиться, думаю. Хотя от этих проверок все равно толку нет, – Так что это за пилюли?
– Нейролептики, – вспышка молнии словно появляется от того, что он струшивает пепел, – А вы перестали видеть сны наяву?
– Я как раз пытаюсь это понять.
– Значит, уже не все так гладко, – он встает и подходит к полке с книгами, берет одну, и мне почему-то кажется, что я знаю, какую именно, – Вы читали «Нереальность» Дика Эмильсона?
Нет, не то. Но Дик Эмильсон – писатель? что за чушь?
– Я думал, это художник.
– Это психиатр, – Крис кладет книгу передо мной, на обложке красуется сиреневый череп с цветами, – Он долгое время изучал дереализацию, и в своей книге описывает клинический случай вроде вашего.
Кажется, я вижу ее впервые, но судя по всему это не так.
– И что же он говорит?
Я открываю книгу и пытаюсь найти, кто отвечал за художественное оформление обложки – не Пьер ли Шарло? Крис облокачивается о подоконник, делает затяжку:
– После комы пациент целиком выздоровел.
 
IIII
 
Какие бы странные вещи из реальности не вплетались в мои сны – от черепа с обложки до целого сюжета картины «Смерть Дакоты» – сейчас я точно не сплю. Все стало логичным и последовательным с того самого момента, как я очнулся в больнице после аварии. Дереализация перестала будоражить мой ум, хотя привычка делать проверки на реальность еще осталась. Одну из таких проверок я провел сразу после звонка Мэри, всматриваясь в потертости корешков книг и думая, что пора отделаться от этой дурацкой навязчивой идеи.
Она позвонила с утра и, казалось, была искренней. Не могу сказать, что я по одному только голосу в трубке сумел бы различить притворство и настоящие чувства, но что-то в этом было: едва не сквозь плач она убеждала встретиться, а сегодня как раз день нашей годовщины. И уж конечно в глубине души я желал этого. Мы договорились пересечься вечером в нашем любимом кафе под названием «Эмпти Фридж», как в старые добрые времена. А там недалеко и до того, чтобы вернуть все на круги своя.
Почти сразу после Мэри мне позвонил Генри и предложил работу. Не знаю, насколько разумно с его стороны обращаться к психопату вроде меня, но его не смутило даже отсутствие медицинского образования в списке моих достижений. Все необходимые знания можно наверстать непосредственно на рабочем месте, а вопрос с документами лишь вопрос денег – таковы были его слова. Во время нашего разговора я впервые подавил в себе желание искать признаки того, что нахожусь во сне. Иду на поправку.
Вечером кафе переполнено, чего и следовало ожидать. Вешаю у входа пальто и сажусь за столик, почти в центре ярко освещенного зала. Сквозь звон тарелок и шум голосов слышу мотивы «Мунлайт Драйв». Закрываю глаза и переношусь из маленького разноцветного помещения в мрачный замок, покрытый паутиной и обставленный тусклыми свечами. Если и существует на свете магия, то в песнях Дорз заключена сильнейшая магия Вуду.
– Привет, – открываю глаза и вижу напротив себя Мэри, с буклетом меню в руках.
И она безупречна.
Раньше я не замечал этого. Раньше все было по-другому. Глядя на нее я видел лишь фальшивый абстрактный образ в своей голове. Я не видел крохотного шрама на пальце, который она пытается спрятать под кольцом. Не видел ребристости ногтей. Не видел тонких капилляров в уголках ее глаз, мельчайших морщинок, крохотных штришков косметики. Теперь я смотрю на нее как на картину художника-гиперреалиста, скрупулезно отразившего все детали, чтобы подчеркнуть несовершенство реального мира. И в этом несовершенстве она безупречна. Как и все вокруг – во всей своей сложности и завершенности… Как если бы это был не сон.
Рука сама хватает вилку, и в следующее мгновение она уже торчит из шеи моей жены, выпуская алые струи крови. Или лучше сказать – охристой краски, которая штрихами абстракциониста заливает белую скатерть, кресло, шахматную плитку под ногами… Мэри с хрипом хватается за шею и падает на пол. Зал с ужасом замирает, после чего на фоне органного проигрыша раздаются женские крики и растерянные голоса. Я откидываюсь на спинку кресла и понимаю, что наконец-то в этой затянувшейся фальшивке реальности сделал хоть что-то настоящее. Теперь осталось лишь ждать пробуждения и надеяться, что оно будет не ложным.
Разумеется, я сразу распознал подделку. Но не по штрихам, кракелюрам или слоям краски, а по контексту: так не бывает, чтобы в один день вернулась жена и тут же появилась новая работа. И уж конечно реальность слишком тривиальна и предсказуема, чтобы я смог посреди кафешки убить Мэри. Вот он, последний аргумент в пользу того, что я сейчас сплю.
Безумие крепчает, и спустя полминуты я уже сижу под дулом пистолета. Кажется, этот тип с зализанными волосами кричит что-то вроде: «Только тронься с места! Ты у меня под прицелом, гнида!», но это не точно. В любом случае, мне все равно. Мое пробуждение произойдет раньше, чем он успеет нажать на свой искусственный спусковой крючок. И пусть хоть задохнется потом от ненависти к себе, когда сюжет поменяется и меня не станет.
Впрочем, почему бы мне не приблизить переход в реальность? Стиляга сам в жизни не сделает этого, полиция тоже, пока я безоружен. Нужно брать инициативу в свои руки. Одно ловкое движение, и пистолет уже у меня. Все, кто на расстоянии шага, ахают и пятятся назад. Но я не собираюсь шмалить по сторонам в десятки собственных ипостасей. Зачем поедать пешек, если есть король?
Мэри давно заждалась в другом сне. Надеюсь, там сюжет получше. Я иду.

Свидетельство о публикации № 35050 | Дата публикации: 14:16 (19.12.2021) © Copyright: Автор: Здесь стоит имя автора, но в целях объективности рецензирования, видно оно только руководству сайта. Все права на произведение сохраняются за автором. Копирование без согласия владельца авторских прав не допускается и будет караться. При желании скопировать текст обратитесь к администрации сайта.
Просмотров: 63 | Добавлено в рейтинг: 0

Всего комментариев: 5
0
1 Kesha   (20.12.2021 20:43) [Материал]
Здравствуйте автор. Вопрос такой. Этот текcт написан от лица больного человека?

0
2 Refrank   (20.12.2021 20:53) [Материал]
приветствую. скорее, не больного, а заболевшего

0
3 Kesha   (21.12.2021 14:36) [Материал]
Не суть.
Я думаю, что в таком состоянии люди воспринимают все более мрачно. И атмосфера должна быть более тяжелая, напряженная, тревожная.

0
4 Refrank   (21.12.2021 20:22) [Материал]
Цитата
Не суть.
в итоге=)

кажется, я знаю, в чем прикол - идея полной слепоты пришла в последний момент, чтобы оправдать действия гг.
отсюда диссонанс. изначально я не хотел мрачной атмосферы (ну может местами), по настроению замышлялось как рассказ человека, которому стало плевать, реальность ли вокруг. основной упор на сюр. потом приплелась слепота

в общем, элемент безнадеги убрал

+1
5 Kesha   (22.12.2021 13:46) [Материал]
Слепота повлияла. Но диссонанс между тем что написано и тем как написано я почувствовал с первых строк.
Именно 1 главу я считаю неудачной.  Остальные мне понравились.
И в них и интонации правильные и атмосфера. Что-то вроде: все плохо ну и фиг с ним. Все же вступление нужно  сделать чуть помрачнее.
И я бы убрал объяснения., не нужны они в самом начале. Нужна как раз интрига. Да,  пусть это будет первая(она же последняя сцена), но поданная так, что бы читатель был заинтригован. Думаю, это не сложно.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи....читать правила
[ Регистрация | Вход ]
Информер ТИЦ
german.christina2703@gmail.com
 
Хостинг от uCoz

svjatobor@gmail.com