4.

Началась война. Лу услышал об этом через узенькое окошка у потолка. Ликование сменилось нетерпением и возбуждением, но вскоре жизнь на плантации потекла по проторённому руслу. Утром рабы гнали мулов, запряженных в телеги к плантациям, до вечера возделывали землю под хлопок, а когда темнело, собирались у мельницы, чтобы намолоть себе кукурузной муки на ужин. Лу не ел почти шесть дней. Голова кружилась, болело все тело, губы и язык опухли и раздулись, как подушки,  смертельная усталость тянула к лежаку. Но больше хотелось пить, за глоток воды Лу отдал бы руку или ногу, а в полдень, как пекло делалось невыносимым, и пот разъедал кожу, Лу отдал бы жизнь.

Он с трудом разодрал спекшиеся губы, пытаясь облизать их сухим языком, встать даже не пытался. Лу не знал, придут ли сегодня надсмотрщики. Время от времени они навещали его, и продолжали воспитывать – со знанием дела, стараясь не убить, и не покалечить. Он думал о них, когда кто-то поскребся в дверь, Лу задрожал от макушки до пят, и с трудом приоткрыл глаза. Шорох повторился, кто-то подергал затвор, всхлипнул, поскребся.

– Лу, – послышалось за дверью.

В душе что-то екнуло, дернулось, застонало. Лу приподнялся, его шатало, а на грудь будто взвалили свинцовые слитки, каждый, вздох давался с трудом, тяжесть давила на ребра. Она была такой невыносимой, что Лу снова опустился на лежак, и закрыл глаза. Может, ему просто показалось. Так было бы лучше. Ибо встать у него не было сил.  

– Лу… – снова позвал Тембо.

Теперь не было никаких сомнений. Его брат за дверью и он зовет. Лу  открыл глаза,  и  опираясь на руки, приподнял корпус.  Дыхание стало тяжелее, к слиткам еще прибавили пару, а ноги казались со всем ненадежными. Но сделав немыслимое усилие Лу поднялся. Каждый шаг мог закончиться падением. И все же у Лу ничего не осталось, как доверить себя ногам, стенам и пойти – останавливаясь, придерживать себя.  Упасть было бы очень некстати.

– Я не могу открыть. И тут надсмотрщики. Ты живой?

– Да, – голос был слабым. Лу подумалось, что Тембо не услышал.

– Я принес тебе поесть.

Лу с трудом подошел к двери, навалился плечом и вздох облегчения вырвался из груди. Точно бежал вечность, и теперь нет сил, даже говорить. Внизу зашуршало. Тембо увидел, как в просвет у пола протискивается сверток. Лу рухнул на колени и взял. Но есть так было бы унизительно, и Лу хватаясь за стенку встал, ноги дрожали. Это был пирог, и фляжка с водой. Еще теплый. С курагой. Пахло так, что у Лу потемнело в глазах.

– Тебя не обижают? – спросил он, навалившись плечом на дверь. Его по-прежнему трясло, ноги дрожали, гнулись, и подгибались будто сваренные из желе. Он пытался  открыть фляжку, получилось далеко не с первого раза.

– Нет. Мистер очень добр ко мне.

Лу шумно глотал, вернее пытался, вода текла по лицу, и никак не хотела попадать в горло, и закашлял, услышав это. Прокашлявшись, он несколько секунд молчал, вытирая губы и мокрую шею. Неужели он хотел услышать другое? И ведь, правда, хотел.

– Хорошо, – только и смог сказать он.  

– Лу, рабов забирают на войну… Все могут пойти. Если бы я мог, тоже пошел бы за правое дело. За конфедерацию.

– Не говори ерунды, Тембо. За правое дело я бы даже не помочился. И ты не смей!

– Но это трусость. Мы мужчины, и мы должны воевать.

– Мы  никому ничего не должны, Тембо… Много жизней наши сородичи несли чужой крест… Пора вернуть его законным владельцам.  Ты понимаешь?

– Да, Лу.

– Никогда не забывай это. А когда придут  северяне и поставят этих плебеев на колени, мы будем готовы…

– К чему?

– К жизни. К свободе. Ты мне веришь, Тембо?

– Да.

– У нас все будет… Свой дом, свой сад, камин…

– И собака?

– Да, Тембо. Все что пожелаешь.

Тембо всхлипнул, Лу перевел разговор:

– А еда… Где взял? Украл?

Тембо помолчал какое-то время, как-то жалостливо сказал:

– Это мистер Бернард передал… Сказал, чтобы ты поел.

Невидимые лапы стиснули горло. Лу закашлял, швырнул пирог в угол как гремучую змею, громыхнул фляжкой об стену.

– Как ты мог, Тембо! Принести мне это…! Лучше бы украл!

– Грех же…

– А я бы украл ради тебя! – крикнул он в дверь. Стало тихо. Лу услышал всхлипы брата, не стал его успокаивать. Пусть пострадает, ему полезно, и так живется как принцу. С трудом переставляя ноги, Лу доковылял до лежака и долго лежал, глядя в потолок. Тембо плакал под дверью.

«Все кончено. У меня больше нет брата» – подумал Лу.