Профиль | Последние обновления | Участники | Правила форума
Страница 1 из 212»
Модератор форума: Диана, Горностай 
Форум » Литературный фронт » X Турнир » Проза — II тур — пара II (Куратор Диана)
Проза — II тур — пара II
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 1 22.08.2017 в 23:38
Оппоненты: X vs Y
Максимальный срок выбора темы: до 25/08/17 включительно
Выбранная тема: Когда-то здесь был город
Жанр: на усмотрение участников
Объём: минус один голос за один авторский лист
Жду работы до 8.09.17 включительно
Отсрочка предоставляется до 11.09.17 включительно
Присылать произведения на почту: german.christina2703@gmail.com (с обязательным указанием собственного ника и номера пары!!!)

Разглашать номер пары и тему строго воспрещается! Карается дисквалификацией!
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 2 12.09.2017 в 09:33
Произведение №1

Pandemonium


Дом ее ведет к смерти, и стези ее – к мертвецам;
Никто из вошедших к ней не возвращается и не вступает на путь жизни.
Притчи, 2:18-19


1.
Огонь подчиняющий


Гнойник жажды по обыкновению прорывался ближе к полуночи, когда движения и звуки во всем доме практически сходили на нет, а с обезлюдевшей улицы доносились лишь протяжные завывания разгулявшегося промозглого ветра да ворчание двигателей редких в этот час автомобилей. В противовес большинству мнений, утверждавших, что медленно созревающий кокон ее расположен в области паха, жажда зарождалась в голове – это не было взрывом сверхновой, скорее, так в лунном свете распускается дивный и на редкость ядовитый цветок. И всегда это сопровождалось калейдоскопом пленительно-манящих и вместе с тем пугающих видений; картины возможного сладострастия выстраивались в бесконечные ряды, они наливались красками и обретали объем, подспудно вытесняя все остальные мысли и, подобно липкой паутине, накрепко оплетая разум Надыра. Лишь тогда жидким огнем жажда скользила вдоль позвоночного столба, от груди к скрученному судорогой животу и ниже, отзываясь приятной болью во всем теле и, в кульминации, медленно нарастающим напряжением между ног. Густая темнота, вторгшаяся в комнату сразу после того, как был выключен свет, тягучей массой затопила все пространство вокруг, лишив сознание единственно вероятного спасения – возможности видеть. Остались лишь смутно угадываемые очертания предметов мебели, хоровод тревожных размышлений и… жаркое, клокочущее в груди, нетерпение. Опасное чувство несправедливости не позволяло забыться беспокойным сном, готовое с минуты на минуту вылиться в яростный порыв, в ослепительную вспышку неконтролируемого гнева. Останавливало Надыра всегда одно и то же: осознание бесполезности всяких действий и слов, сплошная пустота, что способна существовать лишь между двумя охладевшими друг к другу людьми, – пустота равнодушия.
По мере того, как глаза привыкали к мраку, Надыр смотрел в потолок, сглатывая вязкую слюну всякий раз, когда беспокойно посапывающая рядом Мария изредка вздрагивала во сне. Надыр слушал размеренное дыхание жены, гадал, какие же сны она видит; он неимоверным усилием сдерживал себя в те минуты, когда пожирающая все его существо жажда принималась нашептывать ему на ухо всевозможные непристойности, а эрекция отдавалась болезненной пульсацией во всем теле.
Желая слегка облегчить напряжение, он перевернулся на бок и уставился в окно. Неплотно задернутые шторы образовывали прореху, сквозь которую было видно, как ранний ноябрьский снег, поблескивающий в мутном зареве уличных фонарей, заметал размытую панораму мира по ту сторону стекла. Мира, в котором похоть – этот огонь подчиняющий – прикрывалась таинством брака, как вся животная составляющая человека куталась в вуаль цивилизованности. Мира, в котором уважаемые профессора, спятившие в одно распрекрасное утро, принимались стрелять в прохожих, исступленно выкрикивая строки из псалмов. Мира, в котором родители, чей разум затмили древние суеверия, отвергали право на самостоятельность своих детей, ставя последних перед нелегким выбором…
Постепенно Надыр стал различать, как за тонкой стеной у страдающего бессонницей соседа-затворника едва слышно бормочет телевизор, как сочится вода из неплотно закрытого смесителя, как где-то в подъезде жалобно мяукает никому не нужная кошка, а в стенах копошатся несметные полчища тараканов. Надыр закрыл глаза и попытался уснуть, но мучительно-сладостное вожделение не позволило этого сделать: из слепой темноты вынырнула Мария – та, какой она когда-то была, – очаровательная вакханка, жрица с мраморно-бледной, бархатистой на ощупь кожей, таинственным блеском в глазах и слегка приоткрытыми, полными запретной страсти, губами. Гурия, доступная и согласная на все. Легким жестом она скидывала с себя тот минимум одежды, что на ней был, позволяя восхищенному Надыру рассматривать ее шикарное тело. Прикасаться к нему. Ласкать, чувствуя податливость этой алчущей удовольствия плоти, способной удовлетворить любое, даже самое потаенное желание…
Надыр открыл глаза, вздохнул. Увы, той Марии, с которой он прежде дни напролет не вылезал из постели, теперь уже нет. То, что ныне лежало с ним рядом, пусть внешне и походило на его обаятельную и некогда сексапильную супругу, больше не являлось Марией как таковой. Нет, лишь блеклое сомнамбулическое подобие – жалкий призрак! – той обворожительной женщины, ради которой он отрекся от семьи и даже от Всепрощающего Аллаха.
Он обернулся и, до крови прикусив губу, с тоской посмотрел на спящую жену. Протянув руку, нежно погладил ее по щеке, на что Мария слегка нахмурилась во сне.
– Маша, – тихо позвал Надыр. – Машунь…
Мария не отозвалась. Тогда он нагнулся и осторожно поцеловал ее в губы, лелея робкую надежду, что жена ответит на его поцелуй, что пробудится ото сна – этой чудовищной летаргии, длящейся уже несколько месяцев, – откроет глаза, в которых вновь вспыхнет голодный огонь, и притянет мужа к себе. Даже этот мимолетный поцелуй вкупе с пленительным ароматом ее волос и свинцовым привкусом на языке отозвался бурей самых различных эмоций. И одной из них была ярость. Ярость к лежащей рядом женщине, которая вот уже полгода отказывает ему – мужчине! – в том, что положено ему самой природой. Ярость жгла не хуже прутьев, каковыми в детстве его сек отец, и сокрушала похлестче, нежели кулаки старших учеников в секции, где мальчишкой Надыр обучался искусству стоять за себя. Он заскрежетал зубами. Ему вдруг захотелось скрутить руки этой фригидной сучке, сорвать с нее белье и грубо ею овладеть – насухую, и плевать, если ей будет больно. Даже нет, лучше, чтоб ей было больно! Лучше, чтоб она кричала и сопротивлялась… Предательская мыслишка, что в процессе жена вероятней всего войдет во вкус и не посчитает содеянное за обиду, только усугубила ситуацию: Надыр завелся еще сильней.
Он поцеловал ее настойчивей, пытаясь заразить своим желанием, но Мария лишь вяло оттолкнула его и пробормотала сквозь сон:
– Давай не сегодня…
– А когда?! – взорвался Надыр. – Когда, черт возьми?!
Он вскочил с кровати, кое-как натянул трусы, тщетно пытаясь скрыть свое возбуждение, и принялся расхаживать по комнате взад-вперед. Мария зевнула, устало приподнялась на локте. Она сонно посмотрела на мужа, тяжело вздохнула:
– Потерпи еще чуть-чуть, пожалуйста…
– Да сколько можно, Маша? У меня ж башню конкретно рвет, уж поверь!
– Я верю, милый, – равнодушно отозвалась Мария. – Но мне пока не хочется. Думаю, со временем…
– Со временем? – Надыр возмущенно уставился на жену. – Сколько прошло с тех пор, как померла твоя мамаша – а, сколько?! Чего еще ждать-то? Нет… ладно, я все понимаю, душевное потрясение, прочее. Тебе требовалось время оправиться, отойти от всего случившегося, но, Маш, я ведь не железный. Мне-то чего прикажешь делать?
Мария с вызовом глянула на мужа – разговоры о покойной родительнице в таком тоне ей совсем не понравились, – раздраженно передернула плечами:
– Я не знаю.
На мгновение она задумалась, и в ее мутных спросонья глазах сверкнула угрожающая решимость. Неким шестым чувством Надыр уловил – или ему так показалось? – ход ее мыслей. Руки его непроизвольно сжались в кулаки, он был уверен: скажи она то, что вертелось у него на языке, и он ударит ее.
– Я не знаю, – шепотом повторила Мария, отвернувшись к окну. – Но я пока не хочу. И не могу.
– Да и катись к лешему!
Надыр прошел на кухню, где уселся за стол и закурил. Жажда никуда не делась, хотя жгла уже не так, как прежде, – отчасти тут сказался выплеск эмоций во время ссоры, отчасти – смена внимания. Он подумал было напиться, но понял, что это только все осложнит: нет, алкогольный дурман не привнесет пусть и временного, но все же умиротворения в его душу, напротив, лишь сбросит оковы разума, сдерживающие его неистовство. Надыр нахмурился. Выдохнув струю сизого дыма, принялся рассматривать безразличную ко всему ночь за окном, ненароком прислушиваясь, не раздадутся ли в коридоре легкие шаги. Он все еще надеялся, верил… Ему хотелось, чтобы жена пришла и утешила его, чтоб обняла и нежно поцеловала в мочку уха. Потом бы они поговорили, как оно случалось раньше, и выяснили, что у них не так и как это можно исправить. Ему хотелось просто убедиться, что их брак по-прежнему жив. Но… во всей квартире – этом нищенском вертепе, который некогда они называли своим маленьким раем, городом для двоих – было тихо, и Надыр прекрасно знал, что Мария вновь улеглась спать. Утром же она спокойно чмокнет его в щеку – так, словно ничего и не произошло, – затем пожелает хорошего дня и выпроводит на работу. Все будет в точности так же, как бывало уже не раз за последние полгода. С тех самых пор, как однажды под вечер раздался телефонный звонок, навсегда оборвавший их семейное благополучие…
– Гадина! – шипел Надыр, размазывая окурок по днищу пепельницы. – Не хочется ей, видите ли. А мне что делать?
Он повернулся в сторону ванной, но промелькнувшая мыслишка удовлетворить себя собственными силами лишь еще больше разозлила. Какого черта он должен предаваться такой мерзости, когда в спальне лежит здоровая и принадлежащая ему по праву женщина? А что насчет других женщин? Надыр много раз думал об этом, ходил вокруг да около, гоня прочь и вместе с тем цепляясь, словно утопающий, за подобное наваждение. Нет, ему бы не составило особого труда обзавестись компанией на вечер – он был высок и хорошо сложен, обходителен и не лишен чувства юмора. Денег у него, конечно, водилось не шибко – а много ли их заработаешь на службе в полиции? – зато он не слыл трусом, не прятался за чужие спины. Женщины, как известно, такое любят. И все бы хорошо, если б не одно обстоятельство – обещание, данное Марии после того, как однажды он обманул ее и обман раскрылся. Мария простила, не ушла. Она прекрасно знала силу мужниного слова – один из главнейших принципов чести, унаследованный Надыром от исламиста-отца. Именно по этой причине Надыр готов был ударить жену, так как увидел в ее глазах то, что, возможно, она собиралась ему предложить. «Заведи себе любовницу, – могла заявить Мария. – Трахай ее вдоволь, и все будут счастливы». Скажи она это, и он бы незамедлительно отправил ее в больницу – не только за наплевательское отношение к его клятве, но и за то, что этими словами жена подтвердила бы один из затаенных страхов Надыра – ей все равно, что станется с их браком. А еще за то – о чем Надыр всеми силами старался не думать, – что подобным разрешением она толкнула бы его на крайне скользкий путь, в конце которого он неизменно обнаруживал нарушение своего обещания.
Трель мобильного телефона прервала его мрачные мысли.
– Да, слушаю.
– Салам, братишка, как жизнь? – откликнулся Расул.
– Да так… паршивенько, – вздохнул Надыр, извлекая из пачки новую сигарету и подходя к окну. – Семейные неурядицы.
По подоконнику стремительно пробежал небольшой черный, словно сама тьма, таракан.
– Неурядицы, говоришь? Хм… Сочувствую. Но что поделать, твой выбор.
– Мой, – угрюмо согласился Надыр: слушать очередные нотации по поводу отречения от мусульманства ради брака с неверной особого желания не было. – Чего звонишь-то как поздно?
– Да вот, хотел тебя в сауну с девочками позвать, – издевательски рассмеялся Расул. – Но ты, наверное, не пойдешь.
– Все сказал?
– Ладно-ладно, братишка, остынь, я ж шучу. Звоню по поводу твоего дела, раскопал тут кой-чего. Правда, не знаю, поможет оно тебе или нет. Муть какая-то, в общем.
Надыр хмуро уставился на сгустившуюся в коридоре темноту. В памяти же всплыло изможденное бледное лицо с крупными каплями пота на морщинистом лбу, подрагивающие обескровленные губы и совершенно обезумевший взгляд. Шестизарядный – дамский – револьвер в руке. Выстрел. Еще один. Яркие пурпурные пятна на белой рубашке…
– Ты сейчас где? – спросил Надыр. – Давай пересечемся, все расскажешь.
– А по телефону никак?
Надыр подумал о погруженной в тишину, словно бы окутанной саваном, квартирке, безразличной ко всему Марии и затаившейся где-то меж простыней жажде.
– Никак.
Он быстро оделся, взял ключи от машины и уже собрался было уходить, когда заметил безмолвную фигуру в дверях спальни. Мария шагнула навстречу и с тоской посмотрела на мужа.
Повисло напряженное молчание.
– Прости, – наконец выдохнула она.
– Забей, – глухо отозвался Надыр. – Я по работе съезжу, часа через два вернусь. Заодно дурь из башки выкину, сон нагуляю.
Мария крепко обняла мужа и осторожно коснулась губами его щеки. Поцелуй благословения – догадался Надыр, – не имеющий ничего общего с тем, как он сам целовал жену.
– Ты у меня самый лучший, – прошептала Мария. – Это со мной что-то не то. Честно. Прости меня! Я вижу, как ты мучаешься, но… – Она смолкла и заглянула ему в глаза – так, словно пыталась обнаружить там ответ на некий не озвученный вопрос.
Не сразу Надыр догадался, что извиняется она за те самые слова, что едва не сорвались с ее языка, и за которые он обязательно бы ее избил. От этого стало невыносимо больно на сердце, еще и потому, что Надыр убедился в собственной правоте – их брак если не умер, то уже на грани.
– Все в порядке, Маш.
– Да-а… наверное, ты прав. – Какой-то миг она колебалась, после чего тихо, с едва уловимой мольбой в голосе, добавила: – Я верю тебе, любимый. Верю! Ты не предашь…
Надыр почувствовал, как много смысла жена вложила в эти слова, но появившийся на стене таракан отвлек его.
– Гребаные твари! – выругался Надыр, прихлопнув шустрое насекомое. – Достали уже.
Размазанное по обоям пятно коричневатой гадости продолжало перебирать уцелевшими лапками.
– Возвращайся скорее, – попросила Мария и ушла обратно в спальню.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 3 12.09.2017 в 09:36
Продолжение первого рассказа:

2.
Городские легенды


Первая, кого увидел Надыр, шагнув в прокуренное помещение бара, оказалась довольно-таки миловидная блондинка в коротком обтягивающем платье явно не по сезону.
В отбрасываемом редкими лампами тусклом свете, от которого ее терракотовая кожа казалась гораздо смуглей, чем на самом деле, в окружении хоровода глумливых теней и похотливо-любопытствующих взглядов остальных посетителей, она одиноко сидела за столиком в самом углу, вульгарно закинув ногу на ногу. Целостный образ – настоящая ловушка, и всякий изголодавшийся мужчина, входивший в бар, первым делом цеплялся глазами за эту соблазнительную картину. Видел тонкую ментоловую сигарету, медленно истлевающую, зажатую меж указательным и средним пальцами левой руки. Видел непослушные кудрявые волосы, рассыпанные по обнаженным плечам. Видел отодвинутый в сторону и полностью позабытый хозяйкой бокал с вином и необъяснимо манящим отпечатком помады с одного краю. Видел равнодушный взгляд уставшего от мира божества, плавно скользящий вдоль стены, стилизованной под крошащуюся побелку, местами оголявшую неровный охряного цвета кирпич; взгляд, изредка врывающийся в зал, но ни на ком особо не задерживающийся. Все эти мелочи в совокупности запускали некие механизмы в сознании смотрящего, постепенно вырисовывая блондинку, как этакий архетип падшей и легко доступной женщины. В довершении ко всему, прежде чем обхватить фильтр сигареты ярко-красными от помады губами, блондинка слегка касалась его кончиком влажного розоватого языка.
Это зрелище вызвало у Надыра смутные чувства тревоги, отторжения и вместе с тем желания. Ощутив на себе его взгляд, блондинка слегка повернула голову, быстро оценила Надыра и призывно улыбнулась, сверкнув ровными белыми зубами. Нечто странное таилось в этой ее улыбке, как если бы блондинка поджидала здесь именно его – Надыра, – или такого же, как он. Как если бы поджидала несчастного, сходящего с ума мужчину-самца. Одного из тех бедолаг, бежавших в ночь от опостылевшего домашнего совершенства – этой рафинированной идиллии, – алчущих богохульных звериных игрищ, яростных совокуплений в удушливом мраке, без слов и запретов, и так до самого рассвета, чтобы потом, сполна насладившись, насытившись, исчезнуть, растворившись в утренней дымке и оставив после себя лишь терпкий мускусный запах, маслянистые пятна на простынях да рваные воспоминания…
Надыр отвернулся, неимоверным усилием воли подавив охватившую тело дрожь. Он направился к свободному столику, где, устроившись поудобней, долго чиркал старой бензиновой зажигалкой. Наконец добился огня и закурил, при этом ни на секунду не выпуская из виду блондинку.
Подошел официант – довольно катамистичного вида юноша – и положил перед Надыром меню.
– Кофе, пожалуйста. И больше ничего не надо.
– А какой кофе?
– Черный, без сахара.
Мальчик-катамит жеманно кивнул и удалился. Сидевший у барной стойки толстый лысеющий мужик со следами оспы на оплывшем лице воровато оглянулся на блондинку, решительно глотнул пива из огромной рифленой кружки и, подняв свое грузное тело со стула, побрел в направлении туалета. Надыр выдохнул белесое колечко табачного дыма и какое-то время наблюдал, как оно тает в воздухе. С минуты на минуту должен был объявиться Расул. Надыр не хотел думать о том, что может рассказать ему старый друг; не хотел преждевременно вспоминать полные некой инфернальной одержимости глаза, яростные вопли и как легко двигался спусковой крючок табельного ПМ… Он стряхнул пепел в стеклянную пепельницу и вновь посмотрел на блондинку.
Вот она – ночная нимфа, обитающая в бессмысленной пустоте баров и круглосуточных забегаловок. Одинокая, гордая, независимая, словно не из этого мира, но вместе с тем созданная для него – химера, порожденная местами, подобными этому, где она неустанно выискивает себе жертву, дабы обольстить ее чувственным взглядом, волнующим ароматом духов и не озвученным обещанием сказочного блаженства. У этой суккубы нет возраста и имени – она многолика и живет уже тысячи лет. Она будет такой, каковой ты – несчастный, угодивший в ее силки – пожелаешь ее видеть. Кем угодно! От вертлявой Лолитки, невинно облизывающей по-детски пухлые губы, и робкой Жюстины, тщетно пытающейся противостоять настойчивости раззадоренного распутника, до умудренной опытом, облаченной в горностаевые меха Венеры с шикарным телом и страшной тайной за душой. Она всегда есть воплощение того образа, каковым ты наделяешь порок в лице женщины. Она ждет каждую ночь именно тебя, зная, что однажды ты не выдержишь и сорвешься, выскочишь в холод улицы и отправишься на ее поиски. И ты обязательно найдешь ее – эту богиню сладострастия, будто бы сотканную из пронизанных похотью и приправленных поллюциями сновидений; – ты отыщешь ее в одном из ночных притонов, одиноко сидящую за столиком, равнодушно сносящую обращенные в ее сторону голодные взгляды, поджидающую, поджидающую, поджидающую…
– Братишка, ты как, не уснул? – нарушил мысли Надыра возникший словно из ниоткуда Расул.
– Нет, присаживайся.
Расул скинул кожаный френч – слишком легкий для такой погоды – и, деловито хрустнув увенчанными золотыми перстнями пальцами, сел напротив, перекрыв Надыру вид на блондинку. Тут же появился официант и поставил на стол кружку, до краев заполненную маслянисто-черным кофе.
– Слышь, давай-ка коньячка принеси, – велел Расул официанту. – И побыстрее, не люблю ждать.
– Коньячка? – хмыкнул Надыр. – Ты ж за рулем.
– Да вообще насрать, – хохотнул Расул. – Кому какое дело?
– Может, постовым на дорогах?
– А-а, – пренебрежительно отмахнулся Расул, – шайтан их в рот таскал! Боюсь я их, как же! Чего они мне сделают, ну?
Надыр решил не развивать эту тему. Он глотнул кофе, ощутив приятную горечь на языке, и, сдвинувшись чуть вправо, вновь украдкой посмотрел на блондинку. Встретился с ней взглядом и буквально утонул в ее бездонных изумрудного цвета глазах, услышал легкий томительный стон, сорвавшийся с ее ярко-красных, словно обагренных кровью, губ, увидел, как вздымается ее налитая грудь, и как сквозь ткань платья проступают напряженные соски… Вынырнувший из ниоткуда лысеющий толстяк прервал это ментальное соитие. Бесцеремонно опустившись на свободный за столиком блондинки стул, он смахнул пот с лица, натянуто улыбнулся и что-то сказал – некую дурость, что обычно произносят в таких ситуациях самонадеянные юнцы, либо осмелевшие на придорожном бабье дальнобойщики. Надыр весь напрягся, сжал кулаки. В недрах его души – там, где обычно скользкими кольцами извивалась жажда, – ныне полыхнуло некое первобытное чувство ревности, готовности до последнего отстаивать то, что принадлежит ему по праву. Лишь мгновение спустя разум сумел обуздать этот анахронизм эволюции; Надыр тяжело выдохнул, затянулся сигаретой.
– Ты чего какой? – удивился Расул.
– Все нормально.
По-прежнему не отрывая глаз от Надыра, блондинка слегка повернула голову и произнесла одно только слово – увы, Надыр не расслышал какое, – после чего улыбка сползла с лица толстяка, на миг тот сконфузился, затем резко поднялся и, не оборачиваясь, пошел прочь. Надыр же испытал нечто сродни гордости за блондинку.
– Хм, а краля-то вообще огонь, – подметил Расул, окинув блондинку хищным взглядом. – У тебя губа не дура, братишка.
– Чего?
– Я вон о той телочке говорю. И ножки о-го-го какие, и сисечки что надо! Подкатить, что ли…
Надыр затушил сигарету, посмотрел на Расула.
– Ты не за этим сюда пришел.
– Ага, но мы ж не всю ночь тут торчать собираемся, верно? Ты потом домой отправишься, к женушке своей ненаглядной – как она там, кстати? – а я делай что хочу. Может, приглашу эту цыпу к себе, покуролесим с ней чуток…
Расул вытащил из кармана металлический портсигар с вставками из крокодильей кожи, сверкнул камнем в одном из перстней и извлек коричневатую, пахнущую некой пряностью, сигарету. Чиркнул бензиновой зажигалкой Надыра – раз, другой, но огня так и не добился. Прицыкнул и достал свою собственную. Отблески пламени заплясали в его темных беспощадно-насмешливых глазах.
– Ты бы мог к на-а-м присоедини-и-ться, – издевательски растягивая слова, произнес Расул. – Зацени, как эта сисястая киса на тебя вылупилась. Тут же все ясно!
Надыр опустил голову, уставился в черную муть уже порядком остывшего кофе.
– Я дал слово, – сухо проговорил он. – И не собираюсь его нарушать. Так что оставь свои подколки для кого-нибудь еще.
Расул закатил глаза.
– Ба-а, вот же ты принципиальный, братишка! Забей-то больно на это свое обещание – один хер, сам говоришь у вас в семье не все так гладко. Ты мужик – сам решаешь, что делать, а чего нет. Это твое священное право. А подчиняться какой-то бабе, – извини, не понимаю я этого. Тебе надо было тогда не идти у нее на поводу, глядишь, сейчас бы совсем иначе жил. Да и с отцом…
– Хватит, – процедил сквозь зубы Надыр. – Я достаточно уже этого бреда наслушался. И впредь запомни: мои личные дела – это мои личные дела. Не нужно в них нос совать.
– Ладно-ладно, – развел руками Расул. – Аллах тебя рассудит.
Надыр с тоской посмотрел на блондинку, но та уже потеряла к нему всякий интерес, отвернулась, перебирая тонкими длинными пальцами шелковистую прядь и о чем-то раздумывая. Она поняла – уловила это каким-то неведомым для простых смертных способом, – что Надыр отрекся от нее, что ее прелести не соблазнили его, не заставили поступиться дурацкими принципами. С этого момента он сделался для нее пустым местом. Надыр ощутил досаду. Он почесал небритую щеку, и досада его только усилилась, когда он сообразил, что именно туда его меньше часа назад поцеловала жена.
Принесли коньяк.
– Так что ты узнал? – прервал затянувшуюся паузу Надыр.
– Ну-у… – Расул вмиг стал серьезен, даже слегка напрягся. – В общем-то, ничего конкретного я тебе сообщить не смогу, уж извини. Но вот что хочу заметить: в какую-то чертовски скверную историю ты ввязываешься, братишка, очень скверную и крайне запутанную.
– Это уже мои проблемы.
– Конечно твои, но справишься ли ты с ними? – Расул осушил стопку, мрачно посмотрел на Надыра. – Оно тебе надо?
– Надо.
– Понимаешь, у меня даже старшие предпочитают в такое не вмешиваться – а это значит, что там действительно все плохо. Очень и очень плохо.
Надыр тяжело вздохнул и в который раз воровато скосился на блондинку, скользнул взглядом по ее лицу и плечам, ниже – к груди и шикарным, столь мучительно желанным, бедрам… Где-то в глубинах своей измаявшейся души он все еще цеплялся за робкую надежду, что эта ночная нимфа вновь обратит на него внимание, что, раз уж ему не суждено отведать совершенства ее форм, он хотя бы сможет насладиться этим незамысловатым способом обольщения – игрой призывных взглядов и дурманящих улыбок, – пусть и на протяжении того оставшегося, невыносимо короткого промежутка времени, им отпущенного. Но, увы, блондинка даже не повернулась к нему.
– Да подойди ты уже к ней, – зашептал Расул, слегка подавшись вперед. – Она ведь только того и ждет, разве не видишь? Вся уже мокренькая, наверное. И по-любому гладенькая изнутри. Бери – не хочу!
Надыр смерил его холодным взглядом.
– Мы с темы съехали, не считаешь? И кстати – хорош уже пугать. Я тебе, если что, не сопливый пацан. Говори прямо, чего разузнал.
– Смотри сам, – пожал плечами Расул. – Просто хотел предупредить, друзья все-таки. Вот ответь, ты слыхал что-нибудь о человеке по прозвищу Маркиз?
Надыр задумался, какое-то время скрупулезно копался в недрах памяти, после чего мотнул головой.
– И я о нем ничего не слышал, – кивнул Расул. – Во всяком случае, до того момента, пока ты не притащился ко мне с этой твоей просьбой. Представляешь, я – чья работа непосредственно связана с улицами и всем тем быдлом, что там ошивается, – и никогда не слышал о Маркизе! – Он нервно усмехнулся. – Хотя, нет – не представляешь… В целом, как выяснилось, наши бегунки и основная их клиентура знают о нем немало всяких историй.
– Например, каких?
– Как бы тебе объяснить… Это что-то наподобие баек, что ли. Так называемые городские легенды, которыми всевозможные мудозвоны стращают друг дружку от нечего делать. Но… видишь ли, нет никакого реального подтверждения тому, что такой человек, как Маркиз, взаправду существует. И тем не менее слухов о нем с каждым годом становится все больше.
– С каждым годом? – удивился Надыр.
Ему показалось крайне маловероятным, что Расул и люди, на которых тот работает, могли столько времени попросту не обращать внимания на творящийся у них прямо под носом беспредел.
– Именно так, – подтвердил Расул. – Просто слухи эти каким-то невероятным образом умудряются не просачиваться за пределы определенного круга лиц. И сейчас я имею в виду исключительно всякое отребье: бродяги там, нарки, стареющие шалавы и прочее вырождающееся дерьмо, сечешь?
– Ну.
– Так вот, насколько мне известно, этого Маркиза в глаза-то никто не видел. Поговаривают, будто родом он откуда-то из Франции, и что у него… э-эм… как бы нет лица.
Надыр протер глаза, серьезно посмотрел на Расула.
– В смысле?
– Да хрен их поймешь, этих торчков, – буркнул Расул. – Они всяким бодяжным говном обдолбятся, вот их и плющит. Конкретики тут никакой, братишка. Одни утверждают, будто вместо лица у Маркиза жуткий шрам – последствия болезни, или типа того. Другие вообще какую-то мистику втирают – мол, там сама пустота. Или гниющая кость. Или еще что, не знаю. А еще поговаривают, что Маркизу хренова туча лет, и что он и не человек даже, а ходячий мертвец, сбежавший из Джаханнама, настоящий джинн, Васвас…
– Джинн, говоришь? Ну-ну. – Надыр сдержанно усмехнулся. Он протянул руку к портсигару Расула, долго рассматривал коричневые сигареты, после чего извлек одну, осторожно понюхал и закурил. – А что-нибудь посущественней глупых страшилок у тебя найдется?
– Ты не перебивай, – нахмурился Расул, осушив еще одну стопку коньяка. – Слухи слухами, но один из них, как я понял, более-менее достоверный. Так вот, этот Маркиз – кем бы он ни был – якобы держит в Чистилище некое заведение.
– В Чистилище? – удивился Надыр. – Что можно держать в Чистилище? Это ж городская помойка, кладбище, а не район!
– Верно толкуешь, братишка, – согласился Расул. – Место настолько гнилое и непредсказуемое, что даже мои старшие его стороной обходят. И тем не менее, судя по тем же слухам, ныне Чистилище прибрал к рукам наш таинственный друг. Теперь он там всем заправляет. При том расширять свой бизнес – или что это у него? – явно не планирует. Ни с кем на контакт не идет, ну и, как ты уже догадался, вообще нигде не мелькает. Если Маркиз и существует, то исключительно в виде – как ты сказал? – глупых страшилок!
Надыр затянулся сигаретой, выдохнул пряную струю дыма и внимательно посмотрел на Расула:
– И?
– И если он лишь глупая страшилка, – нехотя отозвался Расул, – то это очень хорошая глупая страшилка, потому что Маркиза действительно боятся. По крайней мере, те, кто о нем наслышан.
– Все равно не понимаю, – покачал головой Надыр. – Как одно связано с другим? При чем здесь мой случай и эта твоя городская легенда?
Расул откинулся на спинку стула и долгим немигающим взглядом уставился на Надыра. И что-то в этом взгляде Надыру совершенно не понравилось – нечто едва уловимое и тщательно скрываемое, нечто такое, за что Расулу явно было стыдно, что он отчаянно пытался в себе задушить, и не мог.
Не сразу Надыр понял, что Расул попросту боится.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 4 12.09.2017 в 09:38
Продолжение первого рассказа:

3.
В ночи


Разговор в баре оставил крайне неприятный осадок, хотя бы потому, что за все то время, пока они были знакомы, Надыр еще ни разу не видел Расула напуганным. Такое поведение было странно, и странность лишь возрастала, если вспомнить, что причина сводилась к какой-то дурацкой байке. К так называемой городской легенде, выдуманной – по заверениям самого Расула – спятившими наркоманами, загнивающими от сифилиса престарелыми шлюхами, всевозможными отморозками и прочими отбросами общества. Но было здесь и кое-что еще. За время службы в полиции Надыр вполне сносно научился определять, когда люди врут, минимум – что-то не договаривают. Это угадывалось в движении зрачков, в интонации голоса, в мимике и в отдельных жестах. Так интуиция в совокупности с опытом дали поразительный результат: судя по всему, Расулу было известно гораздо больше, чем он рассказал. Но что именно он скрывает? И зачем?
Ответов у Надыра, конечно же, не имелось, зато вопросов становилось все больше. Так, хмурый, он мрачно вглядывался в окутанную тьмой дорогу, нервно покусывал фильтр незажженной сигареты. Он не до конца осознавал, куда едет, и что будет делать дальше, поэтому попросту гнал машину сквозь ночь и снежный туман. А еще думал, думал, думал… Мысли его переплетались с образами из прошлого, в памяти всплывали отдельные слова, видения, и все это было запутано в тугой клубок из противоречий, разбитых надежд и затаенных обид.
Одно Надыр знал наверняка: возвращаться домой у него нет никакого желания. Он представил себе эту обволакивающую, словно на кладбище, тишину, представил бездвижную фигуру во мраке – застывшую, отвернувшуюся к стене, – и изнуряющее клокочущее нетерпение, эту всепоглощающую жажду. Избавиться от нее можно было лишь одним способом, но возможности сделать это Надыр оказался лишен. Приходилось лежать и терпеть, скрежетать зубами от бессильной злости и отчаянно гнать изматывающий, а вместе с тем пленительный морок. Наваждение, которое не отпустит, пока не будет удовлетворенно породившее его вожделение. Может, именно поэтому всякое упоминание о сексе так долго предавалось табу, до сих пор считается чем-то постыдным, недостойным возвышенного и оттого чрезмерно идеализированного чувства любви? Правда в том, что Надыр верил в любовь, в ее силу – как-никак, именно любовь побудила его восстать против воли отца, против мнения своего народа и даже против Аллаха. Но что в итоге? Огненный червь неудовлетворенного желания выгрызал душу, постепенно уничтожая все некогда прекрасные чувства, оставляя после себя лишь ярость и обиду. Мария никак не реагировала, полностью игнорируя происходящее с мужем, окончательно замкнувшись в коконе из своей, будто взлелеянной скорби. А ночная тишина тем временем заползала Надыру в уши, крепко-накрепко оплетала агонизирующий разум, сдавливая его в тиски. И со временем Надыр стал понимать, что тишина эта давно уже сделалась безмолвием склепа, в котором заживо разлагается его семейное счастье. Испытывала ли и Мария нечто схожее, он не знал. Но догадывался, что истинная любовь требует чувственных проявлений, страстного выплеска, иначе неизбежно превращается лишь в холодный догмат, в могильную плиту, на которой высечена, пусть и совершенная в поэтическом плане, но абсолютна бессмысленная эпитафия.
«Наш дом – это город для двоих, – как-то раз мечтательно протянула Мария, – и мы с тобой единственные его жители». Тогда Надыру понравилось такое сравнение. В этих словах угадывались события его прошлого и настоящего, имелась даже надежда на радужное будущее. Вдвоем против целого мира – как ни банально, но всем порой хочется верить во что-то подобное. Идиллия будоражит разум, подразумевая, что все не напрасно. Увы, идиллия бесцеремонна и лжива; место ей лишь на надгробии, когда ничего уже нельзя исправить…
– Твою ж мать! – выругался Надыр, угодив колесом в дорожную выбоину.
Он тряхнул головой, протер заспанные глаза: нет, думать сейчас нужно о чем-то другом. Например, о том, что сообщил Расул. Да, именно! Это поможет отвлечься от домашних проблем, забыться в работе. Как оказалось, рассказ о таинственном Маркизе был не просто дурацкой страшилкой шутки ради. Нет, он имел самое непосредственное отношение к делу Надыра: та стрельба ранним утром, четверо погибших, включая стрелявшего, и один серьезно раненый, госпитализирован в критическом состоянии. На практике можно назвать рядовым случаем – всевозможных безумцев, прикрывающихся политическими либо религиозными мотивами, ныне развелась тьма тьмущая, – если бы не поражающее количество странностей. Начать хотя бы с того, что стрелявшим оказался уважаемый человек с безупречной репутацией – профессор-этнограф, заведующий кафедрой одного из престижных ВУЗов города, женат, двое детей. Ушел из дома накануне вечером – настроение у него было приподнятое, родным обещал вернуться не позже полуночи, – и объявился лишь на следующее утро совершенно в другой части города – сам седой как лунь, глаза навыкате, в руке зажат револьвер.
Надыр представил себе, как из предрассветного сумрака – словно бы вовсе из ниоткуда – постепенно возникает фигура. Мужчина идет не спеша, уставившись в одну точку и что-то бормоча себе под нос. Пиджак его разодран, волосы взлохмачены, крупные капли пота стекают по лбу. В глазах же – бездна: отражение того непостижимого ужаса, с которым несчастный столкнулся в ночи; ужаса, что моментально свел бедолагу с ума. А на густой бороде застыла нитка слюна, обветренные губы движутся, порождая слова – из раза в раз одно и то же. Чуть позже смогли определить, что в последние полчаса своей жизни профессор неустанно читал молитву. На латыни.
И это тоже странно, ведь он был убежденным атеистом.
Тут искрящуюся тьму городских окраин прорезали огни автозаправки. Надыр глянул на приборную панель, свернул с дороги и остановился у одной из колонок. Вынырнув из теплого салона в промозглую ночь, поежился, даже невольно улыбнулся, ощутив себя живым, способным чувствовать, зябнуть. Неспешно направился к окошку кассы и расплатился. Пока сонная кассирша отсчитывала сдачу, Надыр украдкой ее изучал. Женщина то была немолодая, располневшая, но вот ее кудрявые платинного цвета волосы навевали мысли о сексапильной блондинке в баре. Интересно, куда она отправилась после? Кто повел ее к себе в дом, дабы растаять в даруемом ее удовольствии?
Заправляя машину, Надыр осмотрелся и лишь тогда понял, что находится где-то на подъездах к Чистилищу.
– Что ж, – выдохнул он, нисколько не смущенный таким поворотом событий. – Значит, мне именно сюда.
Залив полный бак, Надыр достал из багажника запасную канистру и наполнил ее. Особой надобности в этом не было, но он еще не до конца определился, что предпринять дальше. Поэтому всячески тянул время.
Выехав с автозаправки, притормозил у обочины и какое-то время вглядывался в ночь, курил. Примерно в пяти километрах, окутанные холодом и кромешным мраком, возвышались полузаброшенные дома, раскинулись заваленные мусором дворы, простирались безлюдные улицы. Конечно, Чистилище было не настоящим названием района, оно прицепилось к нему много позже, когда сам район уже обзавелся дурной славой, а его истинное название позабылось. Что именно здесь произошло, объяснить, наверное, не смог бы даже самый матерый социолог. Некогда престижный спальный район начал стремительно вырождаться, за каких-то пару-тройку лет превратившись в кишащую всевозможным отребьем зону отчуждения.
На службе Надыр немало наслушался о том, что творится в Чистилище. Тут тебе и разбойные нападения, и пьяные драки, выливающиеся в кровавые бойни, и извращенные убийства, и групповые изнасилования. Полиция не имела какой-либо власти на этой территории города, а после того, как двоих патрульных по анонимному звонку обнаружили приколоченными к стене одного из домов, вовсе перестала сюда соваться. Да и какой в этом толк, если заявления поступали крайне редко, а большинство изувеченных тел едва ли можно было опознать. Преступления Чистилища негласно попадали в отдельную категорию, преимущественно оставаясь в «глухарях». Позже Надыр узнал, что городские авторитеты также утратили контроль над Чистилищем. Район не желал кому бы то ни было подчиняться, сохраняя за собой право на анархию.
И, как сказал Расул, именно здесь парочка сжираемых ломкой наркоманов обнаружила машину профессора, а уже часом позже тщетно пыталась сбыть ее на черном рынке. Также они поведали, что-де и сам профессор регулярно наведывался в Чистилище, что-то вынюхивал, вроде как собирал материал для исследований. Как получилось, что он ни разу не нарвался на неприятности, одному богу известно. Но, пусть и нехотя, наркоманы таки обмолвились, что до поры до времени профессора «крышевал» некто очень влиятельный. Некто, кому не отваживались переходить дорогу даже самые отчаянные из отморозков. Некто, будто бы существующий на грани реальности и местного фольклора.
«Думаю, ты понимаешь, о ком идет речь», – прошептал тогда Расул.
Надыр понимал, но все равно это казалось ему какой-то бессмыслицей, надуманным сюжетом из глупого фильма. Ну никак не увязывался образ порядочного профессора, занятого исключительно своими мудреными книжками, со всей той грязью, что расплодилась в Чистилище. Нет, конечно, Надыр не был настолько наивен, чтобы поверить в безупречную репутацию и всевозможные хвалебные отзывы близких – слишком уж много повидал на своем веку, успел убедиться, что под фундаментом всякой благодетели порой зарыто немало скелетов. Но тут уже был явный перебор. Да и…
Он вдруг вспомнил это измученное, обескровленное лицо с полыхающими глазами. Вспомнил распахнутый в безмолвном вопле рот, слюну на подбородке и холодный блеск хромированного метала в руке. А еще распростертые на оледенелом асфальте тела, парочку лопнувших зеркал в разбитых витринах супермаркета. Профессор не обращал на все это никакого внимания, и казалось, будто его интересует нечто совершенно иное – отнюдь не люди, которых он застрелил, как и не полицейские, требовавшие бросить оружие. Его воспаленные глаза скользили в своих орбитах – от одной витрины к другой, выискивая нечто запретное, сокрытое от обычных смертных, что, казалось, он и желал уничтожить. Чуть позже Надыр прикинул, что, возможно, безумец стрелял будто бы даже и не по людям, но в зеркала – во всяком случае, траектории совпадали. Но в таком случае произошедшее и вовсе превращалось в абсурд. Пусть благодетель зачастую и таила страшные тайны, но настолько слететь с катушек за одну ночь – это уж слишком.
Огни фар выхватили из тьмы какую-то неказистую постройку, и Надыр понял, что въехал в Чистилище. Безмолвные улицы, видимое равнодушие которых казалось уж слишком обманчивым. Возникло тревожное чувство, что за ним наблюдают – с недавних пор машины в этих краях стали редкостью. Местные обитатели выбирались их своих нор под покровом темноты, передвигались небольшими группами, реже поодиночке. В пустынных дворах порой раздавались крики, иногда – выстрелы. В молчаливых домах ядовито-желтым светились несколько окон. Большая же их часть, лишенная рам, а то и вовсе заколоченная, оставалась погруженной во мрак. Что творилось в квартирах – одному богу известно. Но наступившее утро непременно обнаружит несколько изуродованных тел, которые наверняка бесследно исчезнут к полудню, либо так и сгниют в канавах.
Надыр сбавил ход, достал из-под сиденья автоматический пистолет – хорошая и крайне полезная игрушка, подарок Расула. Оружие неприятно холодило ладонь, и Надыр испытал непривычное чувство отвращения. После случая с профессором в нем определенно что-то надломилось, он больше не хотел брать пистолет в руки, тем более использовать его. Увы, в данной ситуации иначе было нельзя. Чистилище не прощает ошибок, тут нужно держать ухо востро и в случае чего всеми силами отбиваться.
Так он петлял по бесчисленным лабиринтообразным дорогам – без какой-либо явной цели и даже не определившись, что именно ищет. Заброшенные высотки провожали его скупым молчанием, изредка во тьме мелькали размытые фигуры, возле одной двухэтажки громко и завораживающе стонала женщина, пьяно смеялись мужчины, кто-то даже призывно свистнул Надыру, но дальше ничего не последовало. Надыр был сосредоточен, но монотонность движения и беспросветный ахроматизм окружающего мира мало-помалу усыпляли. Пора бы и домой возвращаться, подумал Надыр и…
…дернувшись, с силой выдавил педаль тормоза, заглушил машину. Ярость, полыхнувшая в груди, вновь огнем выкрутила ему внутренности – так, что он даже с силой ударил кулаком по рулю. После отдышался, нащупал пачку сигарет и долго чиркал бензиновой зажигалкой.
– Дерьмо, – шипел Надыр, пытаясь добиться огня. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!
Наконец у него получилось, он блаженно затянулся и уставился в искрящуюся снежным серебром тьму за окном. Мысли его метались от одного к другому. Почему-то вспомнился тот вечерний звонок, когда Марии сообщили о смерти матери; вспомнилось, как жена рыдала, даже проклинала себя. Надыр пытался ее успокоить, как-то подбодрить, но не смог. Мария неустанно твердила, что это она во всем виновата – не поддержала мать на старости лет, предпочтя строить собственное счастье, отвернулась, даже, правильнее, отреклась. Услышав такое, Надыр подумал было о том, как сам отвернулся от своей родни, как сжег все мосты ради жизни с женщиной, которую любил. Жалел ли он? Нисколько! Правда, вслух говорить об этом не стал. А дальше были похороны, ритуалы чужой религии, растянувшееся на месяцы горе, под конец вылившееся в скупое безмолвие тесной спальни, расцветшее ярким цветком неутоленной жажды. В попытке сбежать от этого, Надыр начал брать сверхурочные, подолгу засиживался на работе. Так череда не связанных, на первый взгляд, причин и привела его сюда – на самую окраину, где он рыщет в ночи в поисках незнамо чего, пытается забыться, даже спастись, распутывая никому не нужное дело одного безумца.
Надыр вспомнил этого безумца – тот миг, когда они пересеклись взглядами, когда один из них поднял револьвер, при этом ни на секунду не переставая выкрикивать слова из псалмов. Надыр выстрелил. Увидел, как белая рубашка расцвела алым, как сумасшедшего профессора дернуло в сторону, но он все же сумел устоять на ногах. Тогда Надыр выстрелил второй раз. Звонко шмякнулся об асфальт револьвер, грузно свалилось тело. В последние мгновения своей жизни профессор едва слышно о чем-то шептал. Взгляд его был устремлен к небесам, но явно не обнаруживал там искомого, а руки непроизвольно сжимались, на губах пузырилась кровавая пена…
Позже Надыр узнал, что в револьвере профессора уже не было патронов – он все истратил на случайных прохожих. И на зеркала…
Стук в лобовое стекло вывел из оцепенения. Надыр стиснул пистолет, глянул на того, кто стоял снаружи. Лицо незнакомца окутали тени, глаза хищно поблескивали. Надыр быстро осмотрелся – кругом сплошная, тягучая темнота. Если здесь и был кто-то еще, то черный саван ночи отлично его скрывал.
– Чего надо? – спросил Надыр, слегка приоткрыв окно.
– Ты это… часом не заблудился, дядя? – раздалось в ответ.
Надыр осторожно пошевелил рукой, сняв пистолет с предохранителя и уперев стволом в дверь. Ударной мощности вполне хватит, чтобы пробить пластиковую обшивку и метал кузова, и прошить незнакомцу живот.
– Я кое-кого ищу.
– Все мы кого-то ищем, – хохотнул незнакомец. – Или чего-то.
Он вольготно облокотился об дверь, слегка нагнулся. Надыр увидел покрытое струпьями лицо вырожденца, глумливую улыбку и черные пеньки зубов.
Из-за спины донесся какой-то шум, но Надыр не поддался на уловку, продолжая неотрывно смотреть на незнакомца.
– Меня интересует Маркиз, – чеканя каждое слово, произнес Надыр. – Слыхал о таком?
Незнакомец и бровью не повел, лишь наклонился еще чуть ближе, едва ли не коснувшись губами стекла, и прошептал:
– А зачем он тебе?
Вновь послышались шорохи, и вроде бы кто-то сдавленно хихикнул. Только сейчас Надыр заметил, что незнакомец убрал одну руку с двери, спрятав в карман. Палец заскользил по спусковому крючку. Надыр прикинул свои шансы: отразить эту атаку он, если что, сможет. Вопрос в том, сколько человек укрылось во мраке? И чем они вооружены?
Эх, зря он, конечно, заглушил двигатель. Необдуманный поступок, способный привести к самым плачевным результатам.
– Хочу немного с ним поболтать, – сказал Надыр, поддерживая видимость беседы.
– Все хотят, дядя, – ухмыльнулся незнакомец. – Но сделать это не так-то просто.
– Правда?
– Ага.
– И почему же?
– Дело в том, что Маркиз – это всего лишь суеверие, – прошептал незнакомец.
Краем глаза Надыр уловил, как рука незнакомца потянулась из кармана, обнажая некий продолговатый предмет. И что-то зашуршало по краям от машины, послышались тихие вздохи, сиплое дыхание. Палец на спусковом крючке обрел твердость.
– Послушай… – начал было Надыр.
Но внезапно все само собой прекратилось. Незнакомец вдруг обернулся и глянул куда-то во тьму. Лицо его вновь облепили тени, и поэтому Надыр не сумел разобрать выражения.
– Мы ничего такого не делали, – пролепетал незнакомец, отступая. – Мы ж так… просто дурачимся.
Не сразу Надыр понял, что слова эти адресованы вовсе не ему, но кому-то за границей видимого. Миг – и улица опустела. Осталась лишь непроглядная, разорванная с одного краю светом фар, ночь и ужасающее безмолвие.
Надыр огляделся, прислушался – все впустую. Если кто-то и был здесь, то их словно ветром сдуло.
Откинувшись на спинку кресла, он тяжело вздохнул. Убрав палец со спускового крючка, отложил пистолет, протер взмокшее от пота лицо и на секунду закрыл глаза.
Тут раздались шаги, щелкнул дверной замок и в салон ворвался промозглый ветер. Некто уселся рядом, захлопнул дверь и слегка повернулся, дыхнув зловонием.
– Я слышал, что ты меня ищешь, – раздалось в тишине.
Надыр было дернулся к пистолету, но, увидав лицо говорившего, буквально оцепенел. Ему стоило немалого труда, чтобы сдержаться и не закричать.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 5 12.09.2017 в 09:40
Продолжение первого рассказа:

4.
Маркиз


Сколько точно прошло времени, Надыр сказать не мог. Ясно было одно – за окном по-прежнему густилась ночь, а сам он находился в какой-то темной комнате, один на один с человеком, которого не должно существовать. Человеком, чье лицо… какое?
Маркиз прислонился к стене напротив, так, что во мраке были видны лишь очертания его тощей, даже костлявой фигуры и – как показалось Надыру – холодный блеск глаз.
– Так что ты решил? – поинтересовался Маркиз.
Надыр огляделся и с облегчением обнаружил, что сам он не связан, а в комнате кроме Маркиза никого нет. Прислушался – вроде бы ничего подозрительного. Тотальное безмолвие, нарушаемое лишь завыванием ветра снаружи да хриплым дыханием стоящего напротив человека.
Но человека ли?
– Как я сюда попал? – тихо спросил Надыр.
Маркиз хохотнул.
– Вот ты чудной. Ты, если что, сам приехал.
– Правда?
– Ну да, – отозвался Маркиз. – Я лишь указал тебе дорогу.
Надыр попытался вспомнить это событие, но в памяти всплывали лишь размытые пугающие образы – вспышки света в густой иссиня-черной тьме, молчаливые, удручающие своей инородностью коробки домов, и, конечно же, всепоглощающая пустота, из которой вдруг возникла обезображенная морда. Невыносимо запахло гнилью. Чудовище же ухмылялось, в то время как кожа расползалась на его щеках, куски отваливались, обнажая склизкую мышечную ткань, оголенную кость. А после… После Надыр услыхал шепот. Ласковый, сладострастный шепот, чарующей волной льющийся ему в самое ухо – так могла говорить блондинка из бара, либо Мария – до того, как замкнулась в себе, – а может, и первая девушка Надыра из его молодости, или страстная любовница, после которой он поклялся быть верным, даже любая полночная нимфа, призванная ублажать мужчину, подчиняться его воле… Этот шепот будил желание, и Надыр ощущал, как при каждом новом слове от дыхания щекочет в ушах, как разрастается напряжение в паху. Эрекция была настолько сильной, что даже причиняла боль.
Откуда-то возникла уверенность, что именно таким голосом говорят гурии, описанные в Коране, и ради одного лишь этого звука уже хотелось умереть.
– Та женщина, кто она? – спросил Надыр.
Маркиз явно оживился, прошелся взад-вперед, гулко постукивая каблуками по изодранному линолеуму, и, вроде как, даже развел руками.
– Какая женщина?
– Не дури, я точно помню женщину.
Глаза во мраке плотоядно сверкнули.
– Все мы помним какую-то женщину. И каждый из нас, наверное, ищет ее снова и снова в каждой будущей женщине. Разве я не прав?
В его голосе Надыр уловил некий странный акцент: Маркиз смягчал твердые гласные, временами будто бы даже картавил. Отголоском на эту особенность речи в памяти всплыло нечто из давнишнего разговора. Кажется, кто-то упоминал о Франции…
– Нет, – отмахнулся Надыр, пытаясь привести себя в чувство.
– А по-моему, да, – хохотнул Маркиз. – Ответь, зачем ты здесь?
– Я искал тебя.
– Разве?
– Да.
– Мне кажется, это не совсем правда, – заметил Маркиз. – Расскажи, какова истинная причина твоего приезда?
Надыр мотнул головой и попытался сфокусироваться на маячившей во мраке фигуре. Ничего не получилось. Человек, отделенный от него плотной стеной темноты, представлял собой лишь расплывчатый абрис, в котором угадывались характерные анатомические особенности – будь то рост или комплекция тела, – но при этом совершенно отсутствовали какие-либо детали. И среди прочего больше всего пугало лицо, представлявшее собой лишь сгусток липкого мрака с сияющими точками глаз.
– Я не понимаю, – сказал Надыр.
– О, все ты прекрасно понимаешь, – отозвался Маркиз. – Сюда никто не приходит просто так. Расскажи мне про свой огонь. Какова твоя жажда?
Надыр поморщился, даже попробовал встать со стула, но почему-то не смог. Ощущение было такое, будто его чем-то накачали – какой-то психотропной дрянью – и теперь методично обрабатывают. Но… зачем?
– Я хотел знать, что стало с тем профессором, – пробормотал Надыр.
– Плюнь на него, – отмахнулся Маркиз. – Тебе не должно быть дела до остальных. Ни здесь. Ни сейчас. Важно лишь то, что испытываешь ты сам. Важна первопричина!
– Что ты со мной сделал?
– Ничего, – ответил Маркиз. – Но я хочу предложить тебе подарок. То, чего ты так желаешь, что ищешь, порой даже не осознавая смысла своих поисков.
– Подарок?
Надыр вновь попытался взять себя в руки. Мало-помалу сознание прояснялось. Он уже мог более-менее оценить обстановку, спланировать какие-либо действия.
– Да, подарок! – хихикнул Маркиз. – Это большая честь, между прочим.
– Правда?
– А зачем мне обманывать?
– Я… не знаю, – пробормотал Надыр. – Но я тебе не верю.
Маркиз вновь прошелся взад-вперед, всплеснул руками.
– Резонно, – согласился он, – учитывая, при каких обстоятельствах мы познакомились, и в сколь таинственной обстановке проходит наша беседа. Но иного выбора у меня нет. Пока нет. Зато я могу доказать тебе свою искренность.
– И как же?
– Предложение, – сказал Маркиз. – Я могу дать тебе нечто, чего ты желаешь.
Надыр вновь огляделся, пошевелил пальцами, пытаясь собрать силу в руках. Кроме кулаков другого оружия у него не было, но почему-то казалось, что и этого вполне хватит. Главное – встать на ноги. А для этого требовалось тянуть время.
– И что же это, по-твоему?
– Освобождения, – произнес Маркиз. – Ты хочешь, чтоб твоя жажда ушла. Чтоб выжигающий тебе огонь выплеснулся прекрасным жемчужного цвета семенем. На спину какой-нибудь юной девушки – той самой гурии, верно? Как ты себе ее представляешь, а? Поведай мне, ведь это важно! Наверное, она девственница, взращенная на молочных ваннах? Или похотливая распутница, знающая все тонкости любовного мастерства? А может, ты жаждешь конкретный образ? Скажем, прожженную блондинку из бара? Ночная нимфа, да-а… – При этом Маркиз будто бы облизнулся. – Или хочешь еще разок поиметь ту сладострастную куколку, из-за которой ты и дал столь постыдную клятву? Но, думаю, больше всего на свете ты желаешь, чтобы вернулась твоя жена – такая, какой она была в самом начале вашего знакомства. Ну, разве я не прав?
– Перестань, – запротестовал Надыр, пораженный и даже напуганный обрушившейся на него информацией. – Ты не можешь всего этого знать.
– Мне и не надо, – мягко ответил Маркиз. – Достаточно лишь того, что ты знаешь все это. А я лишь исполняю желания.
Последняя фраза вновь пробудила воспоминания: разговор из далекого прошлого, в котором некто предупреждал Надыра держаться подальше от Чистилища, советовал прекратить поиски. Кажется, этот некто также был напуган.
Надыр протер онемевшее лицо и обнаружил на ладони слезы. Вновь посмотрел на Маркиза.
– Кто ты такой, черт возьми? Джинн?
– Я – привратник, – сообщил Маркиз. – И я здесь исключительно ради тебя. Твой зов услышан, твое желание будет удовлетворено.
– Нет! – отмахнулся Надыр. – Я ничего такого не просил!
Он с силой сжал кулаки, попытался просчитать расстояние до Маркиза, чтобы в один бросок сбить того с ног и… убить? Да! Забить кулаками насмерть – здесь, в самом подходящем для этого месте, здесь, где никто ничего не узнает.
– Но ты попросишь, – сказал Маркиз. – Такое желание нельзя сдерживать. Оно само по себе уже просьба.
– Прекрати.
– Но ты ведь не хочешь этого, – промурлыкал Маркиз. – Ты боишься, но не меня, а своего собственного недоверия. На самом деле тебе очень хочется мне поверить, ведь я ж не какое-то инфернальное зло. Я – избавление.
– Плевать мне кто ты. Я дал слово!
– Исключительно самому себе, – прошептал маркиз. – Ты ведь уже убедился, что твоей жене нет дела до твоих клятв. Она их не ценит. Отвергает, точно так же, как отвергает тебя. Разве это справедливо?
Надыр зарычал, даже попробовал встать со стула. Легкий толчок в грудь вернул его на место.
– Не торопись, – попросил Маркиз. – У тебя еще будет время. А пока просто слушай, ибо я – всего-навсего внутренний голос. Твой внутренний голос. Я – разум, восставший против условностей; кулак, жаждущий сокрушить отжившие свое устои. Институт брака – когда-то это действительно было полезным, выполняло сразу несколько функций. Но нынче времена изменились. Оглянись, над нами больше не довлеет Бог – любой из богов, будь то Иисус или Аллах. Ныне всякое божество – это анахронизм, глупый фантазм невежд и фанатиков; ведь теперь в мире правят иные силы. Удовольствие, мой дорогой друг, утоление всякой жажды, осуществление любого желания. К чему нам аскеза? Монашество во все времена было лишь сходкой распутных лицедеев. А к чему нам эта погребальная вуаль морализмов и нравственности? – на деле лишь саван, в который мы заворачиваем себя при жизни. А ведь жизнь у нас одна. Другой уже и не будет! Ни рая, ни ада, лишь голая в своей сути смерть, полное забвение. Вот ответь мне, разве не об этом ты думал, когда наблюдал за похоронами тещи, а? А все эти пафосные церемонии – лицемерие! двуличность! жалкая показуха! Даже твоя супруга осознает все это, потому и замкнулась в себе – ибо понимает, что нет жизни, кроме той, которая дана при рождении. И, быть может, поэтому Маша ни разу не сходила в церковь, а? Но ведь она верующая! Подумай, мой дорогой друг, подумай!
– Замолчи, – прошипел Надыр, пытаясь как-то избавиться от всего услышанного, изгнать эти слова – заложенный в них смысл – из своего сознания. Но как он не пытался, у него ничего не вышло. Сколько бы он не убеждал себя, он все же признавал, что в чем-то Маркиз да прав.
Маркиз же мягко посмеялся и сделал шаг по направлении к Надыру.
– Я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Веришь – нет, но когда-то и я испытывал нечто подобное. В определенный момент я вдруг начал все понимать, я взглянул на людей и ужаснулся – неужели они не видят? Они и правда не желали видеть. Им нравились иллюзии – чистые, будто вода в роднике, светлые, как осанна на небесах. Иллюзия рая, мой дорогой друг, иллюзия добра, иллюзия любви и семейного счастья. Это прекрасно, но это всего-навсего иллюзия! А что же скрывается за ее красочной оберткой?
– Да заткнись ты, – простонал Надыр, зажимая уши.
Но слова все равно просачивались ему в мозг, теребили нечто запретное, чего он не желал в себе знать.
– А за ее красочной оберткой, – меж тем продолжал Маркиз, – скрывается все та же жажда – алчущая удовлетворения, возможного удовольствия, обещанной свободы, в конце концов! И вот ты из ночи в ночь пытаешься убедить себя, что все было не зря – ты не зря разругался с отцом, не зря покрыл себя позором среди своего народа, не зря отвернулся от своего Бога! Последнего мы отбросим за ненадобностью, ибо с ним и так все ясно. А вот все остальное – тут требуется тщательно обдумать. Ради чего ты все это сделал? Ради иллюзии и удовольствия. Иллюзии любви и семейного счастья, рожденной на самом примитивном – и оттого самом прекрасном! – удовольствии. Удовольствии проникать в свою женушку, скользить в ней и испытывать оргазм, тем самым ощущая сакральное единство тел и, допустим, душ. Это формирует привязанность, за это даже убивают! Поверь, я прекрасно осведомлен, сколько людей погибло во имя так называемой любви, в основе которой лишь жажда обладать.
– Это неправда! – из последних сил рявкнул Надыр.
– Ты знаешь, что правда, – вздохнул Маркиз. – Даже желание находиться рядом с возлюбленным уже есть жажда обладания – временем этого человека, его пространством, его вниманием. Но, признаем, этого мало. Мы хотим большего! Мы жаждем того, что в нас вложила сама природа – единственный из возможных богов, лишенный разума и оттого прекрасный, восхитительный! Так вот, мы жаждем обладать телом. И именно эта неутоленная жажда порождает насилие. Не какое-то там возвышенное чувство, ни все эти словеса, что разводят романтики и поэты. Нет! Исключительно жажда удовольствия. Так любовь уничтожила больше людей, чем все мировые войны вместе взятые. На втором месте выступает религия, а ведь Бог – это тоже своего рода любовь, верно? Или же, как в твоем случае, подчинение. Метафора неосуществленного, но очень желанного соития, не считаешь?
– Нет, – прошептал Надыр. – Это все неправда. Вся эта твоя гребаная философия – сплошная ложь!
Маркиз сделал еще один шаг по направлению к Надыру, снисходительно взглянул на него и ласково сказал:
– Мой дорогой друг, то, о чем я сейчас говорил, вовсе не моя философия. Она – твоя. Я лишь слегка приукрасил ее, сформулировал выводы, добавил несколько замечаний и прибавил парочку наблюдений. Ничего больше. Все остальное – лишь облаченная в слова мысль. Твоя мысль. И твоя же самая страшная тайна.
Надыр поднял голову и посмотрел на Маркиза.
– Но я дал слово.
– Какой толк в обещании, если оно никому не нужно? Сегодня вечером ты сам все прекрасно видел. Мария жаждет вернуть это слово обратно, получить избавление, свободу. И ты тоже этого жаждешь, разве нет?
Надыр ничего не ответил, лишь едва уловимо кивнул.
– Зачем тогда мучить друг друга? Разве семья не подразумевает единство?
– Да…
– Тогда избавь ее и себя от этого бремени. Предотврати грядущий раскол.
– Как?
– Очень просто, – прошептал Маркиз. – Прими мой подарок. Удовлетвори желание и избавься от жажды. Иначе однажды она выльется в насилие.
Надыр посмотрел на свои руки, крепко сжал их в кулаки и тут же разжал. Он вдруг вспомнил, как порывался избить жену, намекни она ему на любовницу. И ведь в тот момент подобное поведение было для него вполне приемлемым. Господи, ударить жену он посчитал нормой!
– Кто ты такой? – спросил Надыр.
Тогда Маркиз сделал еще один шаг, и мрак отступил, явив пожилого, причудливо одетого мужчину средних лет. Напрасно Надыр выискивал какие-либо следы разложения на лице представшего перед ним человека. Маркиз оказался самым обычным, даже отчасти заурядным – мягкие, в чем-то женственные черты, жиденькая бородка, добродушные глаза.
– А вот теперь позволь мне представиться, – заявил Маркиз, галантно взмахнув рукой и слегка поклонившись. – Меня зовут Альфонсо-Донасьен-Франсуа де Сад. И я – привратник, охраняющий вход в сокровищницу.
– Сокровищницу?
– О! – улыбнулся Маркиз. – Тебе там понравится. Это и есть подарок. – Он выдержал паузу, после чего спросил: – Так что ты решил?
– Я…
– Хочешь увидеть, какими мы обладаем сокровищами?
– Да.
– Тогда попроси.
Надыр сглотнул подступивший к горлу ком, прошептал:
– Покажи мне. Я хочу получить свой подарок.
– Отлично, – ухмыльнулся Маркиз.
Надыр посмотрел сначала на него, затем перевел взгляд ему за спину и вдруг обнаружил, что там – в самом эпицентре темноты – затаился некто еще. Безмолвная и совершенно неподвижная фигура, что, казалось, была там с самого начала. Слушала все, что они друг другу сказали. Наблюдала.
– Кто это? – спросил Надыр.
Маркиз даже не обернулся, но добродушные глаза его вдруг блеснули странным огнем.
– Это – идея, – загадочно произнес он. – А теперь прошу, поднимайся. Нам предстоит небольшое путешествие.
Надыр неуверенно встал на ноги, вновь глянул за спину Маркиза, но там уже никого не было. Лишь вихрилась пыльная темнота.
– Следуй за мной, – промурлыкал Маркиз, исчезая во мраке.
Замешкавшись на секунду, Надыр шагнул следом.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 6 12.09.2017 в 09:43
Продолжение первого рассказа:

5.
Пандемониум


Стылая, полная вихрящегося снега тьмы выплюнула их к заброшенному трехэтажному зданию, у входа в который уже была припаркована машина Надыра.
– Ну что ж, – сказал Маркиз, – дальше ты сам.
– В смысле? – не понял Надыр.
– Ступай, мой дорогой друг, они ждут.
Тогда Надыр обернулся и обнаружил, что остался один посреди темной улицы. Маркиза и след простыл. Надыр прислушался, но кроме пронзительного завывания ветра ничего не услышал – ни звука чьих-либо шагов, ни хотя бы покашливания, шороха гравия под ботинками. Он провел рукой по лицу, стерев еще не застывшие слезы, и сомнением глянул на здание. Окна были черны, и ни единого звука не доносилось на улицу.
Надыр скосился на свою машину, порылся в карманах и обнаружил ключи. По-хорошему следовало прыгнуть за руль и умчаться прочь, но… он не мог. Разговор с Маркизом пробудил в нем нечто потаенное, что он так долго от себя гнал, чего страшился и что считал отвратительным. Как выяснилось, ничего постыдного в этом не было. А значит…
Он сделал глубокий вдох и начал неторопливо подниматься по обшарпанным ступеням. Здание по-прежнему оставалось безмолвным, а мощные двери наглухо закрыты.
Но на предпоследней ступени вдруг прорезалась полоска яркого света, раздался скрип дверных петель и Надыра на миг ослепило. Как только глаза адаптировались к свету, он не сразу понял, что именно видит. А поняв, не поверил в это. На пороге стояла обнаженная девушка. Шатенка и зеленоватыми глазами, ямочками на щеках и белозубой улыбкой. Ее формы были идеальны, а взгляд обещал очень многое.
Надыр застыл на месте.
– Привет, – ласково улыбнулась девушка. – А ты у нас стесняшка, да?
– Я… я… – больше он ничего сказать не сумел, слова попросту не давались.
Но девушке большего и не требовалось. Быстрым, но при этом грациозным движением она схватила Надыра за брючной ремень и проворно втянула внутрь.
Изнутри отделка этого странного заведения сильно контрастировала с тем, как выглядело здание снаружи. Мебель, обитая натуральным бархатом, восковые свечи в позолоченных подсвечниках, наполняющие помещения мягкими полутонами, блестящий паркет на полу. Все это меркло в сравнении с тем количеством женщин и девушек, что призывно улыбались Надыру.
– Что это за место? – прошептал Надыр.
– А разве имеет значение? – отозвалась его рыжая спутница. – Главное, чтоб тебе здесь нравилось. Тебе ведь нравится?
Она повернулась к нему, деликатно приблизилась – так, что он смог уловить тепло ее тела, почувствовал ее волнующий аромат – и преданно заглянула в глаза.
– Нравится же?
– Ага, – выдохнул Надыр.
– Я очень рада.
И так, крепко держа его за руку, девушка повела Надыра сквозь бесчисленные коридоры и комнаты, полные обнаженных женщин и мужчин, как и их страстных криков, чувственных переплетений, движений, мускусного запаха. От этого у Надыра закружилась голова, рот наполнился слюной. И, кажется, его спутница просила его чуть-чуть потерпеть – самую малость. Надыр не возражал. Он терпел слишком долго, и теперь, очутившись в этом доме любви – среди этих прекрасных женщин и непрекращающейся оргии, бесконечного наслаждения, – понял, что сможет потерпеть еще несколько минут. На самом деле, представшие его взору картины опьяняли, высвобождая разум, позволяя отдаться чувственному потоку, что мягкой ладошкой девушки увлекал его все дальше и дальше – в глубь коридоров, в путанный лабиринт комнат. И так до тех пор, пока Надыр не почувствовал, как с него спадает одежда. Теплые проворные руки расстегнули пуговицы на ширинке, помогли скинуть отяжелевшие от сырости ботинки, стащили джинсы и кофту. Некто ласково нашептывал ему на ухо всевозможные пошлости, в то время как чуткие пальцы массировали все его тело, мяли кожу, прощупывали каждую мышцу, втирая пряные масла. А Надыр скользил невидящим взглядом по комнате, с блаженной улыбкой цепляясь то за одно, то за другое лицо, перебирая в пальцах чьи-то шелковистые волосы, слегка постанывая, когда некто осторожно касался его мошонки. Никаких резких движений, никакого безразличия в глазах. Тут влажные теплые губы обхватили его напряженный член, и Надыр едва устоял на ногах. Его подхватили, осторожно уложили на шелковые простыни. И в этих, сгрудившихся над ним лицах он видел всех, кого так желал видеть – всех, кем жаждал овладеть. Тут была та прекрасная нимфа-блондинка, чьи изумрудного цвета глаза сияли таинственным светом, чье обнаженное тело едва осязаемо терлось об его тело, при этом игриво избегая прямого контакта. Нимфа-блондинка слегка постанывала, просунув его руку себе между ног. И что-то ему говорила – какую-то ерунду, смысла которой Надыр не понимал. Он перевел взгляд и обнаружил еще одну знакомую девушку. Не сразу понял, что это его бывшая любовница, которую он не видел уже несколько лет. Надыру хотелось спросить – как такое возможно, но девушка не позволила этого сделать. В этом месте было возможно все – вот о чем говорили ее глаза. Сама же она страстно поцеловала Надыра, засунув свой скользкий язычок ему в рот. Вспомнив давнишнюю привычку, Надыр провел пальцами по крестцу, с силой стиснул ее ягодицу, после чего проник внутрь и слегка надавил на влажную эластичную стенку. Девушка томно вздохнула, попыталась задушить это в себе, но не сдержалась и издала протяжный стон. Внутри она, естественно, была вся мокрая. А кто-то все так же искусно обрабатывал губами и ласкал языком его член, крохотные пальчики мягко, но крепко сжимали у самого основания ствола, не позволяя Надыру излиться раньше времени. Он закатил глаза, нащупал чью-то упругую грудь, сжал сосок. Вновь стон. Вновь протяжный крик наступившего оргазма. Надыр собрал в пучок чьи-то густые, пахнущие лавандой, волосы; впился в чьи-то губы; не сразу понял, что его оседлала еще какая-то девушка. Она неспешно покачивалась, стараясь подстроиться под его ритм. Кульминация приближалась. Глаза Надыра заволокло туманом, но он все же сумел обхватить девушку, крепко прижать ее и заглянуть ей в глаза. Это была Мария. Его жена. А может, любовница… Незнакомка, которую он случайно встретил на улице, решив, что ради такой можно пойти на все… Это была женщина мечты, и вот Надыр оказался с ней рядом, овладел ею, полностью подчинив своей воли. Раба, не смеющая сказать слово «нет», она двигалась, идеально подстраиваясь в такт его движениям. Она стонала, кричала, молила еще – глубже, сильней! – а интенсивность все возрастала и возрастала. Надыру показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Десятки девушек стояли над ним, обнимали его, помогали Марии в ее яростной, вместе с тем сладострастной борьбе. В паху было влажно, огонь, сосредоточенный в эпицентре головки, разгорался, а пространство комнаты наполняли звуки шлепков, стонов, даже воплей. В нос бил терпкий мускусный запах, и Надыр понимал, что так пахнет он сам, так пахнет Мария, так пахнут все эти девушки…
– Так пахнет свобода, – услышал он уже знакомый шепот.
И вот тогда тело его выгнуло дугой, ноги скрутило судорогой, а наслаждение полностью затопило разум.
Больше себя не сдерживая, Надыр стиснул Марию, крепко прижал к себе и радостно закричал…

6.
Огонь очищающий


Оргазм оказался той самой сверхновой – огнем очищающим – в мгновение ока изгнавшей из тела весь яд неудовлетворенного желания, залив многомесячную жажду волной наслаждения. Яркая вспышка ослепила, не сразу ушла из глаз. Надыр тяжело дышал, чувствуя, как мало-помалу тело приходит в норму – все его естество возвращается к привычному состоянию. Разум тоже будто бы восстанавливался после столь мощного гормонального выброса, ситуация представала совершенно в ином свете… По мере того, как последствия столь бурного наслаждения сходили на нет, Надыр начал ощущать уколы совести, в душе назревало раскаяния, даже отвращения к себе. А в помещении мало-помалу мерк свет, воздух наполнялся отвратительным зловонием, а женский сок на теле будто бы портился, превращаясь в холодную липкую слизь…
Надыр открыл глаза и вдруг понял, что лежит на полу в полумраке какой-то захламленной коморки. В нос ударила вонь разложения, руки, грудь и живот были покрыты запекшейся коркой. И даже на губах застыло нечто отвратительно-тягучее.
Пытаясь прийти в себя, он нетвердо встал на ноги, огляделся. От былой, укутанной в бархат, комнаты не осталось и следа. Ныне он находился в каком-то давно заброшенном вертепе, где кроме паутины и мусора на полу ничего больше не было. Начал собирать разбросанную по полу одежду.
– Что такое, милый? – булькнуло нечто из-за спины.
Надыр обернулся и, с трудом сдержав крик, попятился прочь из комнаты. Там, в самом углу, сваленные друг на друга, лежали тела на разной стадии разложения. Высохшие мотки кожи утопали в пузырящейся слизи, из вздувшихся от газов животов свисали кольца кишок, пальцы с полопавшимися ногтями были вывернуты, в некоторых местах вовсе торчали бледные, с желтоватым отливом кости. Но хуже все были головы, с засохшей пеной вместо глаз, с распахнутыми, даже разодранными ртами, а в некоторых местах и с лопнувшей на лицах кожей.
– Господи! – прошептал Надыр.
Он споткнулся на выходе и вываливался в коридор, отполз прочь, тщетно пытаясь унять дыхание.
– Нет тут никакого бога, – донесся до него сладострастный шепот. – Здесь всегда была только я.
Надыр обернулся на звук и увидел, как в дальней части коридора в прямом смысле слова зашевелились стены. Они начали смыкаться в центре, постепенно образуя фигуру. Шуршали тысячи тараканьих лапок, по мере того, как фигура увеличивалась в размерах, обретала все, доступные человеческой женщине, формы. То, что получилось в итоге, развязно качнуло бедрами, шагнуло к Надыру.
Тот шарахнулся прочь, вжался в стену.
– Не бойся, – прошептало существо. – Я не причиню тебе вреда.
Надыр с трудом отлепил язык от гортани, выдохнул.
– Что ты такое?
– Я? – существо будто бы задумалось, приблизилось еще на шаг. – Ваше желание.
Лишь теперь Надыр сумел различить, что фигура эта состоит из тысяч мелких насекомых, что неустанно двигались, перебегая с места на место, но при этом сохраняя целостность композиции. Тараканы, понял Надыр. Это все – полчища тараканов.
– Что значит, ты наше желание?
– Ваша жажда, – объяснило существо. – Все-все вы хотели одного и того же, жаждали этого, не спали ночами, мечтали. Я наблюдала за вами, когда еще не была собой. Я впитывала любую эмоцию, слушая, о чем вы шепчетесь. Так ваше коллективное желание породило меня, как эталонный объект, как женщину! А после и это место. Рай, куда вы смогли бы сбежать. Бедные, вы так этого хотели.
Существо посмотрело на Надыра черными, извивающимися десятками насекомых, провалами вместо глаз.
– Что-то не очень это похоже на рай, – пробормотал Надыр.
– Верно, – кивнуло существо. – Но таким его тоже сделали вы. Как только желание было удовлетворено, многие из вас испытывали совершенно иные чувства. Вы и сами, наверное, не осознавали, насколько себе противны. Но это место чутко откликнулось на ваше изменившееся мировосприятие. Как и я.
Существо подошло к Надыру, склонилось над ним. И теперь уже можно было разглядеть каждого отдельно взятого таракана – насекомые перебирали лапками, шевелили усами, сновали друг по другу, по-прежнему сохраняя сплоченность, не позволяя форме рассыпаться.
– Отпусти меня, – прошептал Надыр.
– Я тебя не держу, – ласково отозвалось существо, в чьих искаженных чертах Надыр вдруг узнал шатенку из своего эротического сна, и нимфу-блондинку, и даже свою жену. – Я просто хочу, чтоб ты понял. Чтоб увидел себя.
– Не надо.
Но существо мягко качнуло головой, а его черные глазницы вдруг сделались выпуклыми, блестящими от чешуйчатых спин тараканов. Все это сложилось в некие подобия зеркал.
– Посмотри же на себя, – прошептало существо. – Что заставляет тебя чувствовать себя таким отвратительным? Почему вам так хочется изуродовать рай?
Оно наклонилось вплотную к Надыру, глаза в глаза.
– Нет! – взвизгнул Надыр, пнув наугад ногой, откатившись в сторону и пытаясь уползти.
Через пару метров на сумел встать на ноги, споткнулся, поднялся вновь и что есть мочи помчался прочь.
– Ты же вернешься, правда? – услышал он из-за спины шепот. – Ведь я – твое желание.
Надыр не оборачивался. Он вылетел из коридора в окутанную мраком залу, кинулся в первую попавшуюся дверь, пробежал еще по одному коридору и вдруг… оказался на улице, скатился вниз по ступенькам.
Кряхтя, поднялся и поплелся к машине. Принялся рыться в карманах и с невероятным облегчением обнаружил ключи.
Забравшись в машину, завел двигатель и лишь тогда посмотрел в направлении дома. Дверь была слегка приоткрыта, в проеме угадывались очертания женской фигуры. Надыр развернулся, вдавил педаль газа и помчался прочь.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 7 12.09.2017 в 09:44
Продолжение первого рассказа:

7.
Поцелуй


Надыр провернул ключ в замке и ввалился к себе в квартиру. Опустившись на пол, он уставился на свои руки, попытался сорвать с них запекшуюся корку. Ничего не получалось. В голове было туманно, а события минувшей ночи все больше казались ночным кошмаром, невероятной галлюцинацией, затопившей воспаленный разум.
Во всем доме было невероятно тихо, с улицы доносился свист ветра, постепенно светлело. Ночь уходила прочь из города, забирая свои секреты.
Надыр прошел в спальню, молча глянул на застывшую под одеялом фигуру жены. В глазах стояли слезы, было невероятно гадко и стыдно. Чтобы он не встретил в Чистилище, оно пропустило его через себя, словно через мясорубку, выплюнув лишь комок мерзости, которую ныне с трудом можно было назвать человеком.
Пытаясь отыскать утешение хоть в чем-то, Надыр подошел к кровати, рухнул на колени и нежно поцеловал жену в щеку.
– Иуда, – сквозь сон прошептала Мария.
– Что? – не понял Надыр.
– Женщина в коридоре сказала, что на рассвете меня поцелует Иуда, – все так же не размыкая век, шептала Мария. – Ты предал меня?
Надыр отшатнулся, прижался к стене. Лишь теперь он заметил, как по комнате семенят тараканы. Они были везде – на полу и на потолке, на шторах и даже путались у Марии в волосах.
Сама же Мария немигающим взглядом смотрела на мужа, будто ждала чего-то.
– Зачем ты так поступил? – спросила она. – Зачем предал меня?
И тогда в ее безразличных глазах Надыр увидел себя – таким, какой он есть. Таким, каким видел себя в глазах существа в том заброшенном доме. Не в силах вынести это, Надыр ударил жену, затем ударил еще раз, и еще…
А тараканы равнодушно наблюдали за ним со стен, перебирали лапками, шевелили усами. Когда все было кончено, они неспешно расползлись по квартире, что, быть может, и правда способна была стать городом для двоих. А может, даже и раем.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 8 12.09.2017 в 09:46
Произведение №2

Лилибей


I


Маленький парусный кораблик приблизился к Мотии. Его вытянутый корпус с низкими бортами испытывал сильную качку от небольших, но настойчивых волн. Квадратный парус трепыхался и хлопал на холодном порывистом ветру.
Малыш Ито вцепился пальцами в медный форштевень, испытывая утомляющие приступы тошноты. За его спиной молча возилась команда корабля, слышался скрип досок и натянутых канатов. Впереди маняще раскинулся берег крупного каменистого островка, чья кромка обильно поросла травой.
– Ито, как себя чувствуешь?
Мальчик обернулся на голос отца. Бомилькар сидел на корме, по праву старшего управляя рулевым веслом. Рядом с ним сидел старший сын – четырнадцатилетний Элио, который хитро улыбался и подмигивал завидовавшему ему Ито.
– Скоро пристанем? – немного уставшим голосом спросил Ито.
– Скоро, малыш. Скоро, – пообещал отец.
Они не стали огибать береговую кромку в поисках подходящего места для стоянки, а просто пошли напролом сквозь заросли тростника. Узкий нос кораблика вклинился в самую гущу. Тростник недовольно затрещал, прогибаясь под навалившейся тяжестью и образовывая за кормой корабля коридор из склонённых к тёмной воде стеблей.
– Сын, держись!
Песчаное дно встретилось с килем, снизу донеслось громкое шуршание и урчащее поскрипывание досок. Кораблик качнулся и резко встал.
Всё. Прибыли. Вот она, Мотия, древняя родина предков. Плоский слегка вытянутый остров не более пяти стадиев в поперечнике. Остров, на котором некогда стоял древний и прекрасный город с мощными стенами и высокими башнями. Ныне от былого величия сохранились лишь груды руин.
Заросли тростника редели и заканчивались прямо перед берегом. Маленький однопалубный корабль слегка приподнимался на набегающих волнах, зарываясь прочным металлическим тараном в гальку. Матросы повыскакивали за борт и, взявшись за канаты, наполовину вытянули судно из воды. Как только они закончили закреплять тросы, семилетний Ито спрыгнул на берег и побежал вверх по каменистому откосу.
– Сын, далеко не убегай, – догнал его уже у развалин бывшей городской стены голос отца.
Бомилькар сошёл на берег и умиротворённо вздохнул. Слава богам, они добрались без приключений! Учитывая то, насколько неспокойными были нынче времена, он боялся брать с собой детей. Но с другой стороны их нужно приучать к тем традициям, на которые уже много веков опирался великий народ хананеев.
Бомилькар был крепким, сильным мужчиной, уже разменявшим четвёртый десяток лет. Его чёрные вьющиеся волосы были зачёсаны назад и собраны в короткий хвост. От висков к затылку уходили две узкие седые полоски. Острые бакенбарды обрамляли широкое мясистое лицо. Из-под густых бровей смотрели внимательные, глубоко посаженные глаза.
Когда-то он был умелым воином и бывалым моряком, а ныне же возглавлял один из влиятельнейших родов Лилибея, помогая наместнику вести дела в городе и регионе.
По правую руку от него, угрюмо кутаясь в тёплый плащ, встал Гермелькарт, жрец богини Тиннит. Он прибыл сюда по приглашению Бомилькара, чтобы свершить ритуал погребения. Бритые подбородок и череп жреца отливали синевой. Лоб нахмурен. Поездка на Мотию ему не понравилась. С собой он привёз двух плакальщиц и двух музыкантов – один был флейтистом, другой играл на кифаре. Вообще, Гермелькарт считал, что для похорон знатного человека неприлично приглашать так мало людей, и хотел взять с собой десять плакальщиц, ещё музыкантов и жрецов. Но Бомилькар резко воспротивился этому, пригрозив и вовсе оставить жреца в Лилибее, а это грозило потерей хорошего заработка. После долгих споров всё-таки удалось уговорить сурового аристократа взять на борт ещё четвёрых человек помимо самого Гермелькарта. Зато обе плакальщицы были немолодыми, опытными женщинами, хорошо знавшими своё дело. Их головы укрывали белые накидки в знак траура. А музыканты хоть и выглядели молодо, но уже неплохо зарекомендовали себя на свадьбах и похоронах.
Бомилькар обернулся и помог Элио осторожно вытащить ритуальную урну. В ней хранился прах родного брата Бомилькара, Агенора, скончавшегося несколько дней назад от страшных ран.
– Ждите здесь, – приказал Бомилькар матросам, а сам пошёл вдоль берега, рукой подозвав неугомонного Ито. Хмурый жрец со своими подопечными и старший сын, благоговейно вцепившийся в урну, двинулись следом.
Они прошли вдоль остатков стены, превращённой в неровный вал из груды обломков и кирпичей, высотой по грудь взрослому человеку. Обошли вытянутый прямоугольник искусственного порта, заваленный камнями. И медленно углубились в лабиринт развалин, некогда бывших улицами и домами Мотии.
Ито был здесь всего однажды, три года назад, когда хоронили маму. Ему совершенно не понравилась атмосфера запустения и уныния, царившая в этом мёртвом месте. Правда, остров отнюдь не был безжизненным. На окраинах можно было увидеть потемневшие от сырости деревянные хижины, в которых обитали старые рыбаки со своими семьями. Оттуда поднимались хлипкие столбики дымов и доносился запах приготавливаемой пищи. Ито не знал, жили ли эти люди здесь раньше, или же они просто переселились сюда, сбежав от суеты и ненужного внимания.
– Вот, ребята, – обратился к сыновьям Бомилькар. – Смотрите внимательно и запоминайте. Когда-то здесь был великий город. И вот что сделала с ним война. Ничего не осталось, кроме могил.
Ито вертел головой, рассматривая фундаменты разрушенных домов и обильно поросшие кустарниками и деревьями улицы.
– Много веков наши предки жили здесь.
– А кто на них напал? – дёрнул мальчик отца за подол платья.
– Сиракузцы, – со вздохом ответил Бомилькар. – Тиран Дионисий пришёл с армией, построил до острова мол и подвёл к стенам осадные башни. Наши пращуры бились как истинные герои, отразив множество штурмов, но врагов было слишком много. Многих из горожан перебили. Уцелевших взяли в плен. А когда они вернулись из плена, они не стали возрождать Мотию, а основали новый город – Лилибей. Наш новый дом.
Ито одобрительно кивнул, решив, что пращуры поступили мудро: Лилибей ему нравился куда сильнее, чем Мотия.
– А мы потом победили сиракузцев? – продолжал любопытствовать малыш.
– Конечно, победили, – усмехнулся отец, потрепав сына по голове. Он не стал ему говорить, что в бесконечных сражениях с Дионисием так и не удалось выявить победителя.
– Так им и надо! – потешно замахав кулачками, воскликнул наивный Ито.
Они огибали нагромождения кирпичей и камня, видели усыпанные обломками глиняных горшков и ваз площади, шли мимо поваленных колонн и стен, бывших когда-то прекрасными храмами. Иногда прямо на земле попадались выложенные мозаикой картины, указывавшие на то, что над ними когда-то высились стены жилых домов. Прямые, пересекающиеся под прямым углом улицы и дороги были вымощены камнями, между которыми пробивалась мелкая трава.

Очень скоро путники достигли северной части Мотии, откуда была прекрасно видна жёлтая линия того самого мола, соединявшего остров с Сицилией. Вдалеке, теряясь основанием в неясной дымке, виднелся размытый силуэт лишённой снегов горы Эрикс. Из Лилибея эту гору тоже было видно, но не так хорошо.

Дорога разделилась. Слева виднелось пространство тофета – ритуального кладбища. Справа же, перед развалинами древних ворот, раскинулся старый некрополь, где до сих пор хоронили людей. Тут и там над могилами высились каменные стелы с пирамидальными вершинами. На каждой стеле красовался знак богини Тиннит и было высечено имя с родословной и поминальной надписью.
Похоронная процессия углубилась в некрополь. Немного поодаль Бомилькар заметил родовой склеп своей семьи, где уже возилось несколько заранее нанятых рабочих.
Ито с интересом последовал за всеми в подземное, пробирающее холодом помещение склепа, слабо освещённое масляными лампами. Прямо посередине здесь стояло несколько саркофагов, а на аккуратных, крепких полках вдоль стен стояли ряды урн. Каменный пол был начисто вымыт, а по углам расставлены металлические ёмкости с благовониями.
По сигналу Гермелькарта музыканты заиграли унылую грустную мелодию, а плакальщицы запели прощальную песню. Сам он скинул с себя плащ, оставшись в длинном белом одеянии с диагонально повязанной вокруг торса пурпурной тканью.
Бомилькар принял из рук старшего сына урну и медленно приблизился к полкам у дальней стены, где оставалось специально подготовленное свободное место. Осторожно установил урну. Опустил взгляд на каменную табличку, подготовленную рабочими некрополя.
«Агенор, сын Итобаала, сына Эшмуназара, покоится здесь».
– Прощай, брат, – тихо произнёс Бомилькар. Он окинул взглядом склеп. Здесь покоились все его предки. Родные люди. Одних он помнил, других не застал. Старший брат, супруга, отец, дядя, кузен, дед, прадед и многие другие.
Ито видел, как одеревенело лицо отца. Как посерьёзнел Элио. Как будто приобщились к чему-то незримому, вечному, потустороннему. Сам Ито совершенно не чувствовал ничего особенного, находясь в этом месте. Не возникало у него желания вступить в разговор с покойными душами. Не ощущал сопричастности к великому круговороту жизней. Ему не верилось, что в этих стенах ещё осталось хоть что-нибудь от пращуров далёкого прошлого.
Мальчик повернул голову в сторону саркофага матери. Мраморный гроб с очень красивой скульптурной отделкой на крышке. В голове не укладывалось, что мама сейчас там, внутри. Он не понимал серьёзности отца и брата и не мог почувствовать то же, что ощущали они.
Смерть есть смерть. И шагнувший однажды за грань уже никогда не вернётся обратно, как его не зови.
Пока играла музыка, пока пели плакальщицы, пока читал молитвы жрец, готовясь принести скромные жертвы богам, Бомилькар жестом подозвал к себе сыновей. Обнял их, прижал к себе.
– Когда придёт моё время, – прошептал он, – я хочу тоже оказаться здесь. Быть рядом с теми, кто не дал погаснуть нашему древнему роду. Обещайте, что исполните это для меня.
– Обещаем, папа, – за двоих ответил Элио, у которого на глазах вдруг сверкнули слёзы. Ито ничего не ответил, искренне не понимая, зачем нужно два часа плыть на корабле к разрушенному и давно заброшенному городу, если у Лилибея есть собственный некрополь. Он мельком глянул на урну, где покоился прах дяди.
Странно. Не верилось, что в таком небольшом сосуде мог уместиться прах большого взрослого человека. В памяти всплывали сцены редких встреч с дядей. Дядька Агенор был нечастым гостем в доме Бомилькара, предпочитая вольготную жизнь морского искателя удачи. Он привозил племянникам ценные и красивые подарки. Был всегда весел, остроумен и очень подвижен. Он уравновешивал своей живостью всегда спокойного и сосредоточенного брата.
А на днях корабль Агенора в водах близ Панорма нарвался на римское разведывательное судно. До рукопашной дело не дошло – корабли немного покружили, пытаясь найти позицию для атаки, и, потерпев в этом неудачу, разошлись. Однако боевые команды судов вволю осыпали друг друга стрелами, и две из них попали в живот Агенора.
Его привезли в Лилибей вечером. Сбитый с толку Ито никак не мог понять, почему в доме образовалось такое столпотворение. Множество знакомых и незнакомых людей сновали повсюду, перекрикивались, переругивались, суетились. Одни явно были моряками. Другие просто горожанами. Третьи, очевидно, рабы. Пробившись сквозь это скопление народу, он остановился на пороге отцовской комнаты. Почти сразу же послышался окрик Бомилькара, и мальчика мигом оттеснили от двери, но он всё же успел разглядеть лежавшего на постели дядьку Агенора. Немигающий, бешеный взгляд моряка был устремлён к потолку. По красному напряжённому лицу ручьями тёк пот. Шея вздулась, в горле явно застрял крик, но Агенор не кричал. Даже не стонал. Его окружали люди, чьи руки по локоть были измазаны кровью. У одного из них был в руках нож. У другого длинные железные щипцы.
Позже Ито узнал, что несколько врачевателей пытались извлечь из живота моряка застрявшие наконечники от стрел. Они резали его плоть. Резали живого, но не чтобы убить, а чтобы продлить жизнь.

Им не удалось. Утром Агенор скончался от потери крови, так и не издав ни звука. Сперва эта новость потрясла маленького Ито. Тайком от отца он нарушал запрет и прокрадывался к комнате, где лежало тело дяди. В голове не укладывалось, что этот некогда живой, сильный и подвижный человек уже больше никогда не откроет глаза, никогда не скажет ни слова, никогда не разделит с семьёй трапезы. Он казался спящим, а не мёртвым.
А уже следующим вечером, когда сгустилась тьма, тело моряка было ритуально сожжено перед храмом Баал-Хаммона. Ито и Элио помогали отцу собрать прах родственника в эту самую урну, которая теперь покоилась в семейном склепе. Сам Ито ни за что бы не пожелал оказаться здесь после смерти. Пусть даже его отец считал большой удачей, что за его семьёй остался этот участок некрополя – большинство жителей Мотии хоронили умерших на берегу напротив мола.
Мрачная похоронная церемония наконец-то завершилась. Бомилькар попрощался с умершими и вытолкал детей наружу. Жрец со свитой молча двинулись за ним.
И хоть похороны были более чем скромными, Гермелькарт был вполне доволен, что они вообще прошли согласно древнему обряду. Он уже понял, что Бомилькар и Агенор были отнюдь не в лучших отношениях, но, даже не смотря на это, Бомилькар сделал достаточно, чтобы почтить память старшего брата.
По небу медленно плыли серые обрывки облаков, безуспешно пытавшихся закрыть клонившееся к закату солнце. Обратный путь до Лилибея займёт ещё два-три часа. Все чувствовали усталость и желание поскорее вернуться в свои дома.

Шёл одиннадцатый год войны с Римом.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 9 12.09.2017 в 09:48
Продолжение второго рассказа:

II


В южной части Лилибея находилось скрытое между домами двух параллельных улиц пространство шириной в сотню локтей, заросшее травой и цветами. Посередине этот пустырь пересекала длинная водоотводная канава, наполненная низкой водой, к которой от задних стен домов тянулись сточные желоба. В жаркую погоду здесь поднимался удушливый запах, однако в обычное время зловония почти не ощущалось. И сюда частенько приходили поиграть дети с разных дворов.

Особенно нравилось им проводить время рядом со старой заброшенной телегой без осей и колёс, лежавшей возле канавы. Дети забирались в широкий деревянный короб и представляли, будто обороняют Лилибей от римлян. Борта телеги были стенами, а канава играла роль глубокого рва.
Защитой «города» обычно занимались восьмилетний Ито и его лучший друг Синал. А в роли римлянина почти всегда выступал пухлый коротышка Мицри, которому тоже хотелось хоть раз побыть защитником родного Лилибея, но возразить ребятам он просто стеснялся. Поэтому, облачённый в неудобную кожаную жилетку вместо панциря, он вынужден был лезть через канаву, мочить ноги, а потом взбираться наверх, к «стенам», размахивая деревянным мечом. Ито и Синал легко сталкивали его обратно вниз импровизированными копьями с мягкими войлочными наконечниками. Мицри пыхтел, выбираясь мокрым из канавы и снова взбираясь по крутому склону, цепляясь за траву и корни мелких кустов. Пару раз он ловил направленные в него копья и повисал на них, пытаясь обезоружить «врагов» своим весом, но мальчишки всякий раз справлялись с ним, отталкивая толстячка небольшими щитами, сделанными из плетёных крышек от корзин.
– Всё, – запыхавшись, изрёк Мицри, шлёпнувшись в очередной раз попой в канаву. – Не могу! Устал!
– Подлый римлянин сдаётся? – победно усмехнулся с высоты Ито.
– Сдаюсь, – отшвырнув в сторону меч и тяжело дыша, простонал толстячок.
Почти сразу Ито и Синал выскочили из телеги и за руки вытянули Мицри из канавы. Толстячок поблагодарил их, мысленно пообещав себе, что больше никогда не будет играть за римлянина. Но что-то подсказывало ему, что обещание это как всегда не сбудется.
– Поменялись бы хоть раз местами, – подал голос стоявший у стены дома Элио, по поручению отца приглядывавший за малышнёй. – Сколько можно гонять беднягу вверх-вниз по этой канаве? Ито, пусти его в телегу, пусть побудет хоть раз защитником. А сам берись за меч.
– Не хочу! – заупрямился Ито, которому претила сама мысль изображать римлянина.
– Но так же нечестно, – терпеливо попытался вразумить его старший брат.
Ито сложил руки на груди и обиженно надулся, глядя в другую сторону. Он знал, что рано или поздно брат уговорит его, и эта мысль быстро испортила ему настроение.
– Я буду римлянином, – вместо Ито вдруг сказал Синал, поднимая из травы деревянный меч. – Мицри, снимай доспех…
Толстячок не сумел сдержать радости и издал торжествующий клич, сбрасывая с себя кожаное облачение. Но едва он протянул жилетку Синалу, как по ту сторону пустыря появилась девочка. Светловолосая, курносая, круглолицая. Ханна. Она с важным видом приблизилась к канаве, остановилась и презрительно глянула на мальчишек.
– А вы всё в солдатиков играетесь? – высокомерно заметила она, хотя и сама непрочь была повозиться вместе с остальными ребятами. И хоть они и были ей ровесниками, но вести она себя с ними предпочитала так, будто была намного-намного старше. – Ну и дураки же вы!
– Это ещё почему? – тут же нахмурился обиженный её дерзостью Ито.
– А вот и не скажу вам! Играйтесь дальше! Дураки!
– Да ну её, – махнул рукой Синал. – Только ругаться и умеет. А самой заняться нечем.
Ханна стрельнула на него хитрым взглядом и, заговорщицки понизив голос, поведала:
– Вы играйтесь, а я пойду в гавань смотреть на новые корабли.
– Какие ещё корабли? – вступил в разговор Мицри.
– Новые! Из Карфагена! А на тех кораблях…
Девочка сделала интригующую паузу, и все мальчишки в нетерпении тут же подались вперёд.
– Что же там, на кораблях? – не выдержал Ито.
Ханна счастливо улыбнулась и выпалила единым духом:
– Слоны!
Мысли об играх моментально выветрились из голов ребят, когда те услышали о слонах. Побросав всё, они лихо перескочили канаву и побежали вместе с Ханой в сторону гавани.
– Эй! Куда! – спохватился Элио, припустив за ними следом.
Ребята пробежали насквозь несколько улиц и выбежали к набережной. Перед ними открылось обширное пространство гавани, сияющее от солнечных бликов. С двух сторон гавань стискивали высокие каменные стены. На западе гавань выходила в море, а на юго-востоке она соединялась с портом. Множество кораблей, издавая клокочущий звук, напоминавший бурные аплодисменты, двигались по гавани, вспенивая воду длинными вёслами. Боевые галеры занимали позиции вдоль крепостных стен, в то время как крутобокие грузовые суда причаливали к каменным и деревянным пирсам.
Ещё издали ребята заметили поднимавшиеся над бортами кораблей головы и спины слонов. Огромные, массивные животные вскидывали хоботы и качали головами, отчего их широкие уши хлестали по шеям. Над гаванью можно было услышать часто раздававшийся трубный рёв, создаваемый десятками хоботов. Слоны понимали, что сейчас сойдут на землю, вырвавшись из тесных и ненадёжных деревянных кораблей, и несказанно радовались этому, делясь эмоциями друг с другом.
Корабли, специально подготовленные для перевозки больших животных, швартовались у каменных пирсов. Их борта откидывались, и по крепкому настилу устремлялись истосковавшиеся по свободе слоны. Тут же им на ноги пытались набросить петли из толстых канатов, чтобы ограничить их передвижение по городу, но нескольким слонам удалось прорваться сквозь строй погонщиков, и теперь они, разбежавшись, с радостно раскрытыми ртами влетели в воду, подняв облако брызг.
Вокруг порта уже собралась внушительная толпа горожан, в которой легко затерялись прибежавшие ребята.
– Негодные паршивцы, – беззлобно ругался Элио, пытаясь разыскать в толпе Ито. А тот вместе с друзьями уже выбрался на соседнюю улицу, по которой в сторону городской стены маршировали воины прибывшей армии в сопровождении нескольких слонов.
Как удалось узнать из подслушанных разговоров, это прибыла армия полководца Гасдрубала, присланного из Карфагена для ведения новых боевых операций в Западной Сицилии. Всего с собой он привёз тридцать тысяч солдат и сто сорок слонов, а в гавани, помимо грузовых кораблей, стояло теперь двести боевых судов. Подлым римлянам придётся несладко, когда они столкнутся с этой огромной силой!
Ребята с интересом рассматривали прибывших воинов. Были среди них и лёгкие копейщики из Ливии, и закованные в тяжёлые доспехи хананеи, и гордые иберийцы, чьи одеяния напоминали жреческие. Отдельной группой вышагивали галлы. Высоченные, мускулистые, с всклокоченными волосами и длинными, до груди, усами. Были среди них и совсем молодые юноши, и поседевшие в боях бывалые воины.
– Смотрите на их ноги! – хихикнула Ханна, указывая пальцем на галлов. Ребята тоже захихикали. На ногах северные варвары носили плотные тёмные штаны с клетчатым рисунком.
– Им что, холодно? – весело спросил Мицри.
– Ну и уродство! – высказал общую мысль Синал.
Галлы посматривали в сторону веселящихся детей, не понимая, о чём они говорят, и дружелюбно махали им руками. Ребятня прыснула и усвистала дальше, к городской стене.

А там в строгом порядке уже выстроились лучшие воины прибывшей армии – греческие наёмные гоплиты. В руках они сжимали длинные копья. Тела облачены в лёгкие, но прочные льняные тораксы. На головах блестящие шлемы с двухцветными гребнями. Широкие круглые щиты поддерживались ремнём, перекинутым через шею.
Перед ровными рядами проехался всадник, в котором Ито опознал коменданта Лилибея – опытного полководца Гимилькона. Военачальник хоть и выглядел молодо, но в каждом его движении чувствовались уверенность, опытность и властность. Он оценивающе осмотрел первые прибывшие подкрепления и явно остался ими доволен. По его приказу греки разом развернулись и направились в сторону примыкающих к стене казарм.
Ито, знавший греческий язык, подбежал к гоплитам и спросил крайнего из них:
– Откуда вы?
– Из Гераклеи, – последовал лаконичный ответ.
Ито отошёл в сторону, слегка озадаченный. Он был умным мальчиком, да и отец не раз показывал ему карту Сицилии, объясняя, как устроены на этом острове карфагенские владения.
Гераклея Миноя, или, как называли этот город карфагеняне, Рус-Милькарт, то есть Мыс Милькарта, располагалась на самом рубеже карфагенских земель, много столетий оберегая границу сицилийских территорий. И если оттуда был выведен гарнизон, то это значит, что римляне уже прорвались слишком далеко на запад. Оставалось лишь надеяться, что назначенный главнокомандующим Гасдрубал сможет, используя новую армию, отбросить римлян подальше на восток. Подальше от Лилибея.
– Вот вы где, негодники!
Вырвавшийся из толпы зевак Элио схватил за ухо Ито, отчего мальчишка тут же взвыл. Остальные ребята отпрянули от сердитого подростка.
– А ну быстро все за мной! – приказал малышне Элио и направился в обратную сторону. Ребята, переглянувшись, понуро поплелись следом.

Шёл двенадцатый год войны с Римом.

III


Так уж получилось, что в Лилибее собралось больше воинов, чем самих горожан. Поэтому, чтобы не создавать конфликтов и обезопасить улицы в тёмное время суток, воинов с утра до вечера занимали манёврами и военными упражнениями, так что те, возвратившись под вечер в казармы, валились с ног от усталости.
Слонов обучали здесь же, под стеной. На шее каждого слона сидел погонщик, вооружённый стрекалом – коротким копьецом длиной в локоть, дополнительно снабжённым крюком. Слонов учили выполнять простейшие команды: сесть, встать, развернуться, бежать. Они таскали тяжести как своим хоботом, так и на спине. Их учили тянуть что-то либо за собой. Сперва к ним привязывали брёвна. Затем маленькие повозки. А когда они привыкали к упряжи, им позволялось тащить тяжеловесные фургоны, нагруженные солдатами.

Их также приучали носить не стеснявшие движения кольчуги, призванные уберечь головы и бока животных от вражеских ударов.
К спинам африканских исполинов крепились лёгкие деревянные башни, обшитые для надёжности кожей и защищённые щитами. В одной башне умещалось по два-три лучника, но на учениях в ней размещался всего один человек с длинным копьём-сариссой.
Среди всего привезённого стада были как и старые, опытные слоны, так и совсем молодые, пойманные недавно и ещё не привыкшие выполнять команды своих новых хозяев. Таких молодых слонов учили повиновению довольно жестокими методами, сковывая их движения колодками, цепями и канатами, и заставляя выполнять голосовые команды за съестное вознаграждение. Особо строптивых слонов успокаивали с помощью уже прирученных слонов, которые давно смирились со своим служением людям и считали такой порядок вещей правильным. Обычно два больших и спокойных слона зажимали округлыми боками строптивца, и тот, обездвиженный, постепенно успокаивался, ощупывая хоботом своих собратьев-надзирателей.
Конечно, дети часто приходили посмотреть на тренировки слонов, и многие способы дрессировки казались им чересчур жестокими. Но в то же время они видели, чему научились более способные слоны, и это вызывало у них настоящий восторг. Слон казался им существом почти сказочным, необычайно сильным и разумным. И иногда казалось, что эти звери умели говорить глазами. Говорить и с сородичами, и с людьми, и всегда их взгляды были понятны. Слоны могли осуждать или одобрять. Могли оказать моральную поддержку. Могли уберечь от беды. Они понимали, что нельзя обижать детей, но вполне были способны рыкнуть на дурно ведущих себя варваров.
Их побаивались и в то же время любили.
Между тем война с Римом шла своим чередом. Рим давил массой своих легионов, отбирая у Карфагена один кусок земли за другим. Несколько раз город Термы переходил из рук в руки, пока окончательно не попал под власть итальянцев. Говорят, дело решил случай: постовой, стороживший ворота города, вышел ночью наружу по малой нужде и был пойман римлянами, которые заставили его открыть ворота…
После упорной борьбы римский флот овладел Липарскими островами, заметно ограничив возможности Карфагена угрожать побережью Италии.
Один раз римская армия появилась рядом с Лилибеем. Маленький Ито, взобравшись на стену вместе с тысячами других горожан, увидел на восточной возвышенности поднимавшиеся от вражеского лагеря дымы. Гасдрубал тут же вывел всю армию в поле, но римляне, устрашённые видом этого войска, не приняли вызов. Дождавшись темноты, они срыли укрепления и покинули лагерь, уйдя на восток.
В следующий раз карфагенская армия покинула Лилибей, когда враг угрожал городу Селинунту. Римляне опять не приняли боя и отступили, но Селинунт всё равно пришлось срыть, а жителей эвакуировать в Лилибей. Говорили, это для того, чтобы уберечь их от участи быть осаждёнными, но Бомилькар объяснил сыновьям, что на самом деле карфагеняне боятся предательства, и что Селинунт мог перейти на сторону римлян, как это сделали из страха многие другие города.
Наконец, пришли страшные вести о взятии римлянами огромного города Панорма – крупнейшего в карфагенской части Сицилии. Из Карфагена немедленно пришёл приказ отбить Панорм. Совет Ста Четырёх обвинял Гасдрубала в пассивности и бездействии, требуя хоть как-то повлиять на ситуацию в Сицилии. Тем более что римляне, взяв Панорм, отослали половину легионов обратно в Италию, и этой ситуацией было бы грех не воспользоваться.
После недолгих сборов, армия полководца Гасдрубала, поддавшегося требованиям Совета, вышла из Лилибея в сторону Селинунта, а затем повернула на север, на Панорм.

***


Доски, из которых была сделана старая брошенная телега, давно посерели от сырости, покрылись трещинами, стали ветхими. Но эта телега без колёс до сих пор продолжала оставаться излюбленным местом времяпровождения Ито и его друзей.
Вот и теперь, прохладным вечером, они расселись на бортах широкого кузова и расставляли на дне глиняные кружки и блюдца с рыбными закусками.
Мицри глотал слюну, глядя на закуски. Синал возился с приборами. Ито воровато оглядывался по сторонам, больше всего боясь попасться на глаза старшему брату. И только Ханна чувствовала себя спокойно, бросая на Ито взгляды, полные весёлого ожидания.
– Принёс? – на всякий случай спросил Синал, хотя и так знал, что «да».
– Конечно, – важно ухмыльнулся Ито, доставая из мешка кувшинчик с вином. Он стащил его ещё ночью из погреба, пока отец и слуги спали.
– Ну так разливай, – поторопил его Синал, которому не терпелось попробовать любимый напиток взрослых. Они и сами уже давно привыкли считать себя взрослыми, а потому всячески пытались подражать старшим во всём.
Ребята с волнением наблюдали, как наполняются кружки тёмной красноватой жидкостью. Хорошее вино. Греческое. И стоит дорого. Если отец когда-нибудь узнает о его пропаже, у Ито будут большие проблемы. Но вряд ли он узнает – в погребе было много точно таких же кувшинчиков.
– Ну что? Кто первый попробует? Или все разом? – оглядел всех собравшихся Синал.
– Давайте все разом, – решил Ито.
Но, подняв кружки, они в нерешительности замерли, переглядываясь. Кто же первый рискнёт?..
Первым решился толстяк Мицри. Он разом опрокинул в себя половину кружки, а затем удивлённо застыл, глядя перед собой. Глаза его вдруг округлились, щёки надулись, и в следующий миг он вывалился из телеги спиной вперёд, заходясь громким кашлем. Друзья оторопело смотрели, как Мицри катается по траве, пытаясь стучать себе кулаком в грудь. Ито приподнялся и шагнул к толстячку, не зная, как ему помочь, но тот вскоре сам успокоился и бессильно распластался на земле, раскинув руки в стороны и тяжело дыша. Временами он издавал булькающий звук, но глаза его говорили о том, что чувствует он себя намного лучше, и рукой он дал понять, что вскоре присоединится к друзьям.
Не сговариваясь, Ито и Синал следующими пригубили вино. Они не совершили ошибки Мицри и сделали всего по одному глотку. Странный и резкий вкус сразу прочистил голову, а по телу прошлась волна тепла. В горле запершило. Ито видел, как сморщилось лицо Синала, и подумал, что сам сейчас выглядит не лучше. Вино оказалось одновременно и кислым, и сладким, и терпким, и Ито не мог понять, нравится ли ему этот вкус или нет.
Он сделал ещё несколько глотков, но уже не реагировал так резко.
Последней к вину приложилась Ханна. К немому удивлению товарищей, она совершенно никак не отреагировала на вкус. Просто пила маленькими глотками, и на лице её отражалась отстранённая задумчивость. Осушив чашку до дна, она медленно провела красным язычком по губам, отчего те стали немного ярче, и при виде этого жеста Ито и Синал непроизвольно сглотнули.
– Ну как? – оглядев друзей, спросил Ито.
– Как-то странно, – ответил Синал.
– Неплохо, – сказала Ханна.
– Фух! – выдохнул попытавшийся сесть Мицри. Его лицо пошло красными пятнами, но в остальном он выглядел явно ободрённым и повеселевшим. – Давайте выпьем ещё!
Ито поднял кувшинчик и плавно покачал им в воздухе. Определил по плеску внутри:
– Чуть-чуть осталось. На самом донышке.
– Я допью! – потянул руки Мицри, но Ито отстранил от него кувшин.
– Тебе, пожалуй, уже хватит. – Он посмотрел на видевшую напротив него девочку. – Ханна, будешь?
Та равнодушно пожала плечами.
– Ну, давай.
Она плавно наклонилась к Ито и взяла из его рук кувшин. При этом её холодные и гладкие пальчики коснулись его пальцев, и на какое-то мгновение Ито разучился дышать. Но он был ещё слишком мал, чтобы понять, почему его тело как странно реагирует на поведение подруги.
Ханна не стала выливать оставшееся вино в кружку, а опустошила кувшинчик, просто приложившись губами к горлышку и запрокинув голову, отчего её длинные волосы расплескались вдоль спины подобно тёмным волнам. Синал и Ито одновременно громко засопели, глядя на неё. Они следили голодными взглядами за одинокой розовой капелькой, отделившейся от уголка губ Ханны и плавно скатившейся вниз, повторяя линию шеи. Холодные мурашки пробежались по спинам ребят.
Ито поймал себя на том, что хочет слизать эту капельку языком, но, конечно, удержался от столь глупого поступка. И только Мицри ни на кого не глядел, уставившись перед собой и глупо улыбаясь. Он единственный из всех выглядел абсолютно довольным.
Расправившись с вином, ребята приступили к закускам. Лишённые костей обжаренные рыбные филе они клали на хлебные лепёшки и с удовольствием ели. Воздух над пустырём стал почему-то особенно сладким, и дышать им было в радость.
Донёсшийся издалека сигнал боевого рожка отвлёк ребят от трапезы. Рожок гудел снова и снова, и было в его зове нечто тревожное, беспокойное, странное.
Переглянувшись, ребята не сговариваясь решили направиться к городским воротам и посмотреть, что происходит. По мере того, как они приближались к стене, на улицах становилось всё больше народу. Люди покидали дома и вливались в растущую толпу, привлечённую заунывным и тревожным сигналом.
Ещё издалека дети увидели, что ворота распахнуты настежь, и в них входят солдаты.
Армия вернулась! Но каков был вид этой армии! Грозная рать, способная, как казалось, сокрушить любого врага, теперь выглядела жалкой, грязной, побитой. Люди еле волочили ноги, неся на себе раненых. Многие были перевязаны окровавленными тряпками. У кого-то не хватало глаза, у других – рук. В гробовой тишине в город въезжали повозки с ранеными и убитыми. Большинство шли без оружия, явно бросив его при отступлении и бегстве. Окружённый группой оруженосцев и офицеров, на небольшой лошади ехал Гасдрубал, и мрачный вид его внушил в сердца горожан уныние и скорбь.
Стало ясно, что карфагенская армия потерпела тяжёлое поражение.
– А где слоны? – озирался по сторонам удивлённый Ито. – Я не вижу слонов!
Стоявшие вокруг люди, услышав эти слова, словно очнулись от оцепенения и потянулись к солдатам с расспросами.
– Где слоны?..
Но воины, утратив бравый вид, только молча отворачивались, не находя в себе сил отвечать.
Этой ночью город не спал, потрясённый страшным известием. Римский консул Цецилий, заманив карфагенян в ловушку под Панормом, нанёс им страшное поражение. Двадцать тысяч человек погибли. Несколько слонов были убиты, а остальные захвачены римлянами и увезены в Италию для триумфального празднования.

Слонов было так жалко, что люди плакали, не стесняясь слёз. Плакал и Ито. Плакали ребята. Выпитое вино сделало их эмоциональней и открытей: они рыдали, обнявшись, и, глядя на них, у взрослых болели сердца.
На главной площади Лилибея шли оживлённые споры. Народ собрался говорить о своей судьбе и о страшном будущем, которое вот-вот наступит. Ведь с потерей армии уже ничто не сдержит римлян от того, чтобы атаковать сам Лилибей – главную морскую базу Карфагена в Сицилии. Раздавались панические предложения срочно садиться на корабли и бежать на них в Ливию. Другие же призывали не терять самообладания и спешно вооружаться – пусть враг и силён, но Лилибей не так-то просто взять. В своё время он отразил натиск великого полководца Пирра, так стоит ли теперь бояться каких-то римлян, которые много раз терпели поражения от того же Пирра?!
Всю ночь шли споры. Всю ночь на площади горели огни. И лишь когда небо начало светлеть, Ито и его друзей, наконец, разыскал Элио. Он проводил каждого из ребят до дома, а затем вместе с Ито вернулся к отцу, который нетерпеливо прохаживался перед своим особняком.
– Папа, слонов больше нет! – были первые слова Ито, обращённые к отцу.
– Иди-ка спать, – жёстко проговорил Бомилькар, никак не отреагировав на это сообщение. У него и без того хватало забот.
Ито был уверен, что сегодня никак не сможет уснуть, но стоило ему оказаться в мягкой тёплой постели, как тут же он провалился в глубокий спокойный сон.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 10 12.09.2017 в 09:51
Продолжение второго рассказа:

***


Всё-таки один слон остался в Лилибее. Вернее, это был слонёнок, которого привезли в город по ошибке вместе с недавно пойманными слонами. Разумеется, его участие в военных действиях полностью исключалось. Многим была известна история о том, как в битве при Беневенте между римлянами и армией Пирра Эпирского был ранен слонёнок, и мать-слониха, услышав его визг, ринулась на помощь, сминая ряды эпиротов. Повторения той истории не желал никто.

Слонёнка звали Гиппо, и он нашёл приют во дворе наместника города – знатного человека по имени Гискон. Первое время Гиппо очень переживал разлуку с сородичами и отказывался от приёма пищи. Чтобы хоть как-то ослабить его печаль, в ведро, из которого он пил, было подлито вино. Вскоре слонёнок явно приободрился и повеселел, хотя всё равно по ночам можно было слышать его жалобное постанывание.
Гиппо быстро стал любимцем детворы, которая часто приходила к дому Гискона. Отец Ито был секретарём Гискона, поэтому мальчику с его друзьями разрешали свободно навещать слона. Дети часто приносили что-нибудь вкусное. Гиппо ел почти всё, что ему предлагали: сено, яблоки, свежие булочки. Но особенно пришлись ему по вкусу бобы.
Гиппо быстро привык к обществу детей, часто доверчиво кладя им хобот на плечи и подставляя покатый лоб для ласк. Он с удовольствием участвовал в играх, мог ловко орудовать мячом, с необыкновенной точностью бросая его прямо в руки ребятам. Любил он сыграть в догонялки, косолапо бегая по двору за малышнёй, смешно вытянув вперёд хобот.
Этот хобот Ито находил удивительным орудием, схожим по возможностям с человеческой рукой. Смешной пятачок на кончике хобота, покрытый по краям жестковатой щетиной, был снабжён по обеим сторонам двумя гибкими отростками, заменявшими Гиппо пальцы. И ловкость, с которой орудовал хоботом слонёнок, впечатляла – он лёгко мог сорвать указанную травинку или крепко перехватить ложку, что немало восхищало детей.
Иногда Ито с друзьями и слонёнком выбирались на луг чуть в стороне от гавани, где Гиппо любил пастись. Время от времени этот миролюбивый и общительный зверь убегал к береговой кромке и по шею окунался в воду, пуская из хобота фонтаны брызг. Тогда его кожа из светло-серой становилась тёмной, с синеватым отливом.
Гладя, как дети несут всяческие вкусности для Гиппо, мудрый Гискон только улыбался, повторяя своим помощникам:
– Пусть подкармливают, я не против. Этот слон ест за день столько же, сколько все рабы, живущие в моём доме. А дети, привыкнув к зверю, будут клянчить у родителей новую вкусность.
Он был прав. Обожание, с каким Ито относился к слонёнку, было искренним, неподдельным и настолько сильным, что как-то он осмелился обратить к отцу с необычной просьбой.
– Папа, купи слона!
Бомилькар только нервно рассмеялся и попросил сына не отвлекать его по пустякам. Обиженный Ито выбежал из дома в слезах…

Шёл четырнадцатый год войны с Римом.

IV


Сразу после поражения при Панорме военачальник Гасдрубал был отозван в Карфаген и приговорён к смертной казни через распятие. Совет Ста Четырёх отправил срочное посольство в Рим для организации очередных мирных переговоров. Вместе со знатными советниками в столицу врага отправили также бывшего консула Марка Регула, попавшего в плен после разгрома римских легионов в битве при Тунете, чтобы он убедил соотечественников заключить мирный договор. Было ясно, что обе державы – и Рим, и Карфаген – практически истощены, и для полномасштабной войны у них уже не осталось средств.
Однако посольство провалилось, и даже сам Регул, выступив перед сенатом Рима, советовал согражданам продолжать борьбу до тех пор, пока не будет одержана безоговорочная победа. Рим преисполнился решимости.
Напрягая последние силы, римляне снарядили армию и мощный флот для скорейшего покорения Сицилии. В следующем году их главные силы подступили к Лилибею. Армию, насчитывавшую почти сорок тысяч солдат, возглавляли консулы Манлий Вульсон и Гай Регул, брат скончавшегося в плену Марка Регула. Их сопровождал огромный флот из двухсот сорока квинквирем и шестидесяти керкуров, чьи экипажи в общей сложности насчитывали около семидесяти тысяч человек.
Тот флот, который некогда привёл в Лилибей Гасдрубал, ушёл на зимовку в Карфаген, а потому никак не воспрепятствовал наступлению римлян. Да и по силам ли ему было тягаться с собранной римлянами армадой?..

***


Как только Элио стукнуло восемнадцать, он был зачислен в отряд городского ополчения. Переселившись в казарму, он почти не появлялся дома, и одиннадцатилетнему Ито приходилось навещать брата, принося ему угощения и чистую одежду.
Ито был горд за брата. Он видел, как Элио, ни в чём не уступая даже опытным воинам, выполнял различные воинские упражнения. Это был ловкий, сильный и смелый юноша, который быстро обзавёлся множеством новых друзей благодаря своему весёлому характеру и открытому, лишённому высокомерия нраву.
Часто, когда Элио выпадала очередь идти в дозор, братья проводили время на верхней террасе городской стены. Эта стена была огромна: тридцать локтей в высоту и восемнадцать в ширину. Сделана из внушительных каменных блоков, обложенных кирпичами. Поверхность стены покрывала белая штукатурка. Через каждые сто двадцать локтей возвышались четырёхэтажные массивные башни с квадратным основанием. Куртины оснащены прямоугольными зубцами для прикрытия защитников стены. Прямо перед стеной был прорыт глубокий ров глубиной в сорок и шириной в шестьдесят локтей. Если смотреть со стены, то кажется, что дно рва находится очень-очень далеко. И наоборот, если выйти из города и спуститься в ров, то при взгляде вверх стена начинает давить своей огромностью, и ясно, что её кромка находится на недосягаемой высоте.
Ито казалось смешным, что когда-то царь Пирр пытался взять Лилибей. Одного взгляда на эти стены хватало, чтобы понять, насколько это безнадёжное дело!
Он любил свешиваться между каменных зубцов стены и смотреть вниз. От огромной высоты захватывало дух и кружилась голова. Если долго глядеть, то мерещилось, будто далёкая земля внизу покачивается, и тогда мальчик что есть сил хватался пальцами за камни, чтобы манящая высота не вытянула его наружу.
– Не страшно? – весело спросил Элио, в любой момент готовый подхватить брата, если тот случайно кувыркнётся за край.
– Нет! Вообще нет! – восторженно отвечал Ито, подставляя лицо прохладному ветру.
Частенько мальчик, направляясь к брату, набирал с собой по дороге камушков, а затем кидал их со стены, заворожённо наблюдая за их падением. Отнюдь не всякий раз он слышал, с каким звуком они ударялись о низкую землю.
– Как там папа? – часто спрашивал Элио, переживая, что отец практически никогда не навещал его.
– Работает, – как обычно отвечал Ито, не понимая братской тоски.
Как-то ясным солнечным днём они заметили корабли, шедшие к городу с юго-востока. Не сразу они опознали в далёких силуэтах римский флот. Корабли причаливали к берегу недалеко от городской стены, и с них на землю спрыгивали солдаты. Вскоре восточная кромка горизонта потемнела от приближающейся армии. Возвышенность напротив города заняли всадники. Легионеры в бронзовых, блестящих на солнце шлемах огненно-рыжей лавиной наводнили прибрежную равнину, соединившись с морским десантом. Часть войска выстроилась напротив стены стадиях в семи, а остальные принялись поспешно сооружать лагерь.
Карфагеняне, в большом числе высыпавшие на городскую стену, со смятением и тревогой наблюдали, как растёт лагерь врагов. С такого расстояния легионеры напоминали ворочающуюся орду крошечных муравьёв. На глазах изумлённых горожан они быстро прорыли ров, за ним насыпали вал и на валу построили палисад из толстых брёвен. Над палисадом поднялись деревянные башни. Внутри лагеря как по волшебству возникли какие-то строения, вокруг которых ровными рядами встали белые треугольные шатры.

Словно маленький город вырос.
Легионеры, стоявшие в боевом порядке, двинулись на север, и под их прикрытием инженеры и солдаты замкнули дугу укреплений, блокировав Лилибей с суши. Здесь они соорудили второй лагерь, перекрывавший дорогу на Дрепан. Первый лагерь закрыл путь на Селинунт. С трёх других сторон город был окружённый морем, в котором кишели римские галеры и парусники. Ближе к вечеру ещё один римский флот пришёл с севера из Панорма и соединился с главными силами.
Кольцо блокады сомкнулось.

***


– Больше не ходи на стену, – сказал однажды Бомилькар младшему сыну. – Лучше иди с ребятами поиграй. Слона навести. А у Элио теперь хватает забот.
Ито согласно кивал, но всё равно убегал на стену. С собой он брал свёрток с настоящей драгоценностью – железным ножом, который он как-то случайно нашёл под деревом на улице. Свёрток приходилось прятать под тунику. Нож придавай мальчику чувство уверенности, которое и так таяло с каждым днём. И чем ближе к городской стене приближались римляне, тем крепче становился страх в душе Ито.
Враги работали без устали. От первого лагеря в сторону Лилибея потянулись новые рвы и линии укреплений. Своих рабочих от летящих со стен камней, стрел и копий они защищали деревянными навесами, создавая безопасные галереи. Постепенно заработали римские боевые машины, предоставленные им предателями сиракузцами – гастрафеты и катапульты. Напротив городской стены они возвели высокую насыпь из земли и брёвен, закрыв его навесами. Над этой насыпью вскоре были собраны заранее приготовленные и доставленные в разобранном виде четыре осадные башни, вышиной почти не уступавшие башням Лилибея. Теперь уже в защитников полетели стрелы и камни.
Обезопасив свои новые рубежи, враги смастерили большую камнемётную машину. Ито стал невольным свидетелем первых выстрелов этой чудовищной машины. Он снова был на стене и крутился под ногами у взрослых, недовольно зыркавших на него и советовавших убираться прочь. Но мальчик упорно верил в несокрушимость стен и в свою удачу. Он нашёл брата недалеко от угловой башни, направленной в сторону моря.
– Зря ты пришёл, – хмуро сказал Элио, с беспокойством осматривая позиции римлян. До врагов было не больше одного стадия.
– Это мой родной город. И я тоже хочу защищать стену, – гордо сообщил мальчик.
– Толку от тебя…
Элио не стал договаривать и отвернулся от брата. Именно в этот момент со стороны римского лагеря прилетел огромный камень и с силой ударил в башню. Раздался страшный грохот. Стена затряслась. Послышался шум осыпающихся обломков: снаряд проделал в башне внушительное отверстие, из которого вываливались раздробленные кирпичи.
Ито так испугался грохота и сотрясения, что даже не помнил, как сбежал по наклонному пандусу со стены. И лишь внизу он вдруг опомнился, удивлённо озираясь по сторонам. Сотни солдат были свидетелями его панического бегства, и от этого было невыразимо стыдно, но, к счастью, никто из них не смеялся над ним. Наоборот, они находили в себе силы поддерживать друг друга, ругая последними словами коварных римлян.
Снаряд за снарядом ударяли в башню, и вскоре они со страшным рокотом разрушилась, подняв огромное облако густой кирпичной пыли.
Стрелы из осадных башен не давали защитникам высунуться на стены, и римляне, окрылённые своими успехами, подступили к самому рву. Десять дней шла кропотливая работа: ко рву свозилась земля, камни и брёвна. Большой камнемёт, уничтоживший угловую башню, вышел из строя, однако это уже не имело значения. Ров напротив южной, обращённой к морю стены был заполнен доверху, и теперь вражеские инженеры могли подступить вплотную к стенам. Вперёд, под прикрытием крепких навесов, выдвинулись тараны. С их помощью было разрушено ещё шесть башен, хотя при этом римляне всё-таки понесли немалые потери от летевших со стены стрел.
Комендант города – военачальник Гимилькон – предпринял попытку уничтожить военные машины римлян. Триста храбрейших воинов под покровом ночной темноты вышли из города и атаковали вражескую позицию. Одновременно наносились отвлекающие удары на других пунктах. Однако эта попытка провалилась, и из тех трёхсот не выжил никто: римляне давно ожидали подобного шага от карфагенян, а потому оказались готовы дать достойный отпор.
Но вера горожан в неприступность Лилибея и непоколебимое стремление во что бы то ни стало отбиться от врага придавали защитникам сил. Гимилькон приказал выстроить вторую стену позади первой – напротив полуразрушенных южных укреплений. Для этой работы он созвал всех горожан. Ито и Синал тоже помогали, вдвоём таская тяжёлую тележку с землёй и камнями. Мицри, как потом выяснилось, отпросился якобы по болезни. Зря ребята ждали пугливого толстячка.
Новая стена, полукругом огибая южный участок первой стены, выросла в считанные дни. И пусть она была не так прочна, как первая, но всё же вполне могла стать серьёзным препятствием на пути упорного врага.

Наконец, римляне двинулись на приступ. Огромные массы пехоты полноводным потоком устремились к городской стене, направленной к морю. Приставив длинные лестницы, они начали восхождение, и вскоре на потрескавшихся куртинах развернулась рукопашная схватка.
Римлян ждали одновременно со страхом и мрачной решимостью. На стене сразу же завязалось несколько очагов борьбы. Защитники копьями сбрасывали наседающих врагов. Люди с отчаянными воплями падали с огромной высоты и разбивались насмерть. Однако нескольким группам штурмующих всё же удалось овладеть частью первой стены, и они спешно начали сооружать прикрытие из щитов, чтобы спастись от стрел, летевших со второй линии обороны.
Как ни странно, но эта грандиозная атака на поверку оказалась лишь отвлекающим манёвром. Тайно размещённые напротив восточного участка стены римские войска стремительно двинулись вперёд, быстро преодолели ров и по приставным лестницам взобрались на стену. Затем по наклонным пандусам они спустились на улицы, где и встретились со спешащими им навстречу резервами Гимилькона.

Карфагенские воины с яростью и остервенением накинулись на захватчиков, смяв их зыбкие ряды и погнав обратно к стене. С соседних башен уже наступала на куртины подмога, зажимая прорвавшихся римлян в клещи. Отчаянно сопротивляясь, римский отряд отступил на стену, но тут выяснилось, что их лестницы сброшены в ров выскочившей из городских ворот карфагенской конницей. Теснимые со всех сторон, римляне сбились в плотную кучу, разя в ночной темноте почти наугад по наседавшим карфагенянам. Многие из римлян сорвались вниз. Многих сдавило насмерть людским потоком. Сотни были затоптаны. Лишь небольшая горстка уцелела, сложив оружие и сдавшись на милость победителям.
Тем временем на южной стене продолжалась ожесточённая битва. Врагам, занявшим первую стену, не давали спуститься. Их непрестанно обстреливали стрелами, копьями, камнями и дротиками со второй стены, где выстроились главные силы защитников Лилибея. Среди прочих плечом к плечу стояли Бомилькар и Элио, отец и сын, держа оружие наготове. Ито и Синал вместе с сотнями других мальчишек и юношей помогали подтаскивать к новой стене стрелы и дротики, поминутно оглядываясь на верхний край защитного рубежа. Не прорвался ли враг? Не начался ли последний отчаянный бой?
Но римлянам так и не удалось прорваться. Они несли страшные потери от пущенных в них снарядов, не имея никакой возможности ответить тем же – новая стена Лилибея была не видна из-за первой стены, и потому оставалась недосягаемой для боевых машин. Наконец, во вражеском стане протрубили сигнал к отступлению, и римляне, словно сорвавшись с привязи, спешно очистили стену от своего присутствия, бросив своих раненых на произвол судьбы.
Вновь заняв первую стену, карфагеняне увидели, как в беспорядке разбегаются вражеские солдаты, спеша укрыться за своими укреплениями. Потери с обеих сторон были велики, но одержанная защитниками победа заметно укрепила их дух, в то время как римляне оказались полностью подавлены от своей неудачи и больше не помышляли о штурме.
Вопреки ожиданиям, Лилибей выстоял в этой неравной схватке.

***


В ночь штурма Ито почти не чувствовал страха. Весь страх перегорел, стёрся от рутинности работы. Мир вокруг казался нереальным, перед глазами всё плыло, звуки долетали как будто издалека. Тело двигалось само, без участия разума. От чудовищной усталости хотелось упасть и заснуть прямо на земле, но, переступив некий рубеж выносливости, в мальчике открылись новые силы. Организм ограничивал возможности сознания, чтобы тело могло вынести все тяготы страшной ночи.
Наутро спать не хотелось вовсе. В ушах звенело, перед глазами всё расплывалось, мир казался пустым, холодным, неживым.
Бродя по грязной площади, раскинувшейся перед второй стеной, весь грязный, в пыли, земле и чёрной смоле, Ито натолкнулся на колонну пленных римлян. Он со странным безразличием рассматривал тех, кто так стремился попасть в этот город победителями, грабителями и убийцами, а попали рабами. Они зябко жались друг к другу. Грязные, продрогшие, с разбитыми в кровь лицами и гематомами на руках и коленях. Все доспехи с них сняли, и вместе с амуницией они утратили ореол силы и могущества. Без своего оружия, без щитов, панцирей и блестящих шлемов римляне оказались простыми людьми, грубыми крестьянами, наспех обученными военному делу и мечтающими теперь лишь об оставшихся на далёкой родине тёплых домах.
Все они были одеты в бесцветные туники, выданные им вместо прежней формы. Каждый коротко стрижен и гладко выбрит. Руки военнопленных закованы в холодные кандалы. На шеях ошейники, связанные длинной цепью.
И вот эти чумазые ничтожества самонадеянно пытались покорить гордый народ Лилибея?! Ито захотелось плюнуть в их жалкие лица, но он не нашёл в себе для этого сил.
Даже для ненависти не хватало сил…
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 11 12.09.2017 в 09:52
Продолжение второго рассказа:

***


Через несколько дней из Карфагена на всех парусах прибыл флот, беспрепятственно войдя в гавань. Римляне не решились помешать ему, боясь, как бы ветер не пригнал их же собственные корабли к вражескому порту.
С кораблей высадилось мощное подкрепление, и Гимилькон, надеясь воспользоваться воодушевлением своей армии и унынием римлян, решил вывести войска из Лилибея и попытаться уничтожить вражеские укрепления и машины. Он также призвал горожан снести к арсеналам запасы горючего масла, используемого для освещения жилищ, сухие тряпки, ветки, смолу, паклю и жир. Были приготовлены в большом количестве факелы и зажигательные стрелы. Карфагенский военачальник планировал сжечь римлян в огромном пожаре.
Ночью гарнизон атаковал позиции осаждающих сразу в нескольких пунктах, одновременно пытаясь поджечь башни, навесы и машины. Римляне, понимая, какая им грозит опасность, отважно ринулись на защиту своих позиций, и завязался страшный, беспорядочный бой. Воины бились без всякого строя, и битва распалась на десятки маленьких сражений. Обе стороны несли тяжёлые потери. Всего карфагенян было не меньше двадцати тысяч, в то время как римлян почти вдвое больше.
Увы, как ни горячо было желание расквитаться с врагами, но идея Гимилькона провалилась, и он, видя тщетность усилий своей армии, приказал трубить отступление.
Утром выяснилось, что из этой битвы не вернулся Элио.

***


Ито никогда не видел отца настолько опустошённым. На бледном, неподвижном, обескровленном лице Бомилькара застыла боль. Он не произносил ни слова, боясь, что голос сорвётся, и мигом что-то надломится внутри – нечто, что не позволяло потерять человеческий облик.
Ито, глядя на отца, не мог сдержать слёз, а потому старался не показываться ему на глаза. Не хотел, чтобы эти слёзы удвоили его скорбь.
Днём Бомилькар взял меч и вышел из дома, направившись прямо к штабу Гимилькона. Он уговорил его сделать ещё одну ночную вылазку, чтобы забрать тела погибших карфагенян. Гимилькон не стал с ним спорить, хоть идея ему и не понравилась. Он видел, в каком состоянии находится первый секретарь наместника Гискона, а потому позволил ему самому выбрать воинов для этой вылазки. Почти все, кто согласился идти с Бомилькаром, были старше сорока, и каждый кого-то потерял в последней битве.
Следующим утром Бомилькар вернулся в дом. Меч его был по рукоять в крови. Вмятины и царапины на железном панцире говорили о множестве выдержанных ударов. Шлема и щита не было – затерялись в битве. Перепугав слуг темнотой лица, Бомилькар вошёл в главный зал. Тяжёлый меч выпал из безвольно разжавшейся руки и со звоном откатился в сторону.
– Папа.
Ито подошёл почти вплотную к отцу. Взгляд воина обрёл осмысленность. Бомилькар упал перед сыном на колени и крепко обнял его, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Ито плакал вместе с ним.
Тело Элио так и не нашли.

***


И всё-таки судьба покарала римлян. Осенней порой с запада налетел ураганный ветер. Силы его была столь огромна, что он повалил осадные башни, снёс деревянные навесы и поломал метательные машины. Видя полнейший переполох, царивший во вражеском лагере, карфагеняне сделали вылазку и совершили поджог.
Пламя быстро охватило все деревянные постройки, распространяясь всё дальше под напором неумолимого ветра. Зола, искры, раскалённые угли и дым налетали на римлян, которые, пытаясь погасить огонь, ничего не видели перед собой. Карфагеняне же, напротив, разили зряче, бросая воспламенённые кувшины с маслом и смолой, метая зажжённые стрелы и факелы.
Конструкции римских машин и укреплений после долго использования настолько обветшали, что легко поддавались пламени. Иногда хватало нескольких искр, чтобы пожар продолжил своё смертоносное шествие. Осадные башни прогорели до основания. От таланов остались лишь оплавленные наконечники.
Так стихия помогла защитникам Лилибея избавиться от обстрелов вражеских машин, отбросив римлян на несколько стадиев от стены.

Шёл пятнадцатый год войны с Римом.

V


Теперь, когда Ито сделался главным наследником, Бомилькар решил больше времени уделить его воспитанию и обучению. Для этого он нанял учёного грека по имени Актеон, чтобы тот обучил мальца всем необходимым дисциплинам.
Ито уже был неплохо обучен. Умел понимать греческую и латинскую речь. Умел считать до тысячи, складывать и вычитать. Знал о богах и устройстве мира. Но этого, по мнению отца, было явно недостаточно.
Время игр для Ито безвозвратно ушло. Он уже и не помнил, когда в последний раз видел своих друзей. Актеон был непреклонен во всём, что касалось учёбы.
– В основе мира лежит число, – говорил он. – Из чисел состоит наше тело. Из них собраны наши дома. Даже солнце можно выразить числами!
Грек учил Ито умножать и делить. Он объяснил ему значения степеней и корней. Раскрывал перед ним секреты геометрических фигур. Попутно он обучил его игре на флейте и кифаре. Заставил заниматься физическими упражнениями, рассказав много нового о человеческом теле. Наконец, он знакомил его с историей.
И Ито с удивлением понял, как мало он знает об успехах и неудачах своей родины, и как много разных событий происходит за пределами знакомого ему мира. Сперва воспринимавшиеся через силу занятия вскоре начали приносить ему удовольствие. Его ум пробуждался, открыв в себе новые возможности и жадно требуя новых знаний.
Ночами он читал Гомера, Геродота, Платона. Ему наконец-то стали понятны некоторые шутки и намёки, которыми иногда острил Элио, и от этих внезапных напоминаний о потерянном брате сердце сжималось от тоски. Ито стало казаться, что только теперь, лишившись близкого человека, он начал его по-настоящему узнавать и понимать.
Бомилькар был рад успехам сына. Вечера они проводили в беседах о жизни, о мире и войне. Отец рассказывал Ито о своём детстве. О дедушке, которого Ито не застал. О девушке, ставшей женой и матерью. О далёких странах, где Бомилькару довелось побывать.
Ито вспоминал единственную поездку в Карфаген. Свои детские впечатления от громадного города, в котором жило в двадцать раз больше народу, чем в Лилибее. Гигантские храмы, величественный порт, широченная площадь. И люди кругом. Тысячи людей, спешащих по своим делам. Гвалт голосов, непривычные запахи, обилие красок. Великий город с великой судьбой.
Изредка они начинали вспоминать Элио. Изредка – потому что оба испытывали боль утраты. Лишь со временем они поняли, что разговоры помогают им справляться с этой болью. Помогают принять прошлое и дышать свободней. Никогда ещё отец и сын не были столь откровенны и близки друг с другом.

***


Около шести тысяч воинов и семьсот всадников покинули на кораблях Лилибей и отправились к Дрепану – карфагенскому городу с очень удобной бухтой. Оттуда местный военачальник Атарбал должен был повести наступление на линии снабжения римлян, чтобы вызвать в их стане голод и заставить снять осаду Лилибея. В самом Лилибее оставалось ещё около одиннадцати тысяч солдат. Вполне достаточно для успешной обороны.
В следующем году командование легионами принял новый консул Клавдий Пульхр, который ввиду своего знатного происхождения считал своих предшественников полными ничтожествами и глупцами. Он немедленно усилил осадные укрепления, стоявшие напротив городских стен, и уплотнил морскую блокаду. В лагунах на якоря становились гружёные камнями керкуры, чтобы закрыть сложный фарватер. В особо удобных для прохода кораблей местах римляне скидывали толстые брёвна, соединённые цепями с обычными якорями. На отмелях с большим трудом возводились молы. Так была сперва поймана севшая на мель карфагенская квадрирема, доставлявшая в город новости и провизию. А затем и корабль отчаянного морехода Ганнибала Родосца, который на своей лёгкой скоростной квинквиреме не раз стыдил весь римский флот.

Усилив таким образом блокаду, Клавдий вознамерился покончить с карфагенским флотом, базировавшимся в Дрепане. Собрав главные силы в кулак, он вывел корабли с береговых стоянок и направился на север, провожаемый обеспокоенными взглядами осаждённых.
На следующий день Клавдий вернулся, и до гарнизона Лилибея дошла весть о страшной катастрофе, постигшей римлян при Дрепане. Военачальник Атарбал не оробел при виде приближающегося вражеского флота и вывел свой флот навстречу. Карфагеняне прижали римлян к берегу, смяли их строй и полностью завладели инициативой. Клавдий лишь чудом смог спастись, выведя из сражения лишь тридцать кораблей из двухсот десяти. Ещё девяноста три были захвачены карфагенянами, а остальные потоплены. В этом бою Атарбал не потерял ни одного своего корабля.

Сразу после этого триерарх Ганнибал, сын Гамилькара, по поручению Атарбала совершил набег с тридцатью кораблями на Панорм и захватил предназначавшееся для римлян зерно. Это зерно позднее было доставлено в Лилибей.
Затем карфагенский военачальник отправил своего помощника Карталона с большей частью флота, чтобы тот прорвал морскую блокаду Лилибея. Карталон блестяще справился с поставленной задачей, потопив многие корабли, а некоторые уведя на буксире прямо со стоянок. Римские воины из второго лагеря бросились на помощь командам кораблей, и, заметив их суетливые передвижения, Гимилькон вывел гарнизон из ворот и нанёс удар во фланг и тыл римлянам. Хоть легионеры в итоге и смогли отбиться, они понесли намного большие потери в этом бою, нежели карфагеняне.

Но и на этом успехи карфагенского флота не закончились. Вскоре Карталон нанёс урон спешившему на помощь осаждающим Лилибей войскам римскому флоту под командованием второго консула Юния Пулла, остатки которого сокрушила начавшаяся буря. Карфагенский флот успел избежать бури и вернулся в Дрепан с великолепной добычей.
В римском лагере из-за скудного пайка и тяжёлых условий начались голод и мор. Солдаты были вынуждены есть всё, что могли найти. Мясо жевали сырым. В пищу шли какие-то коренья и пропахшая сырой землёй кора деревьев. Покрывшиеся плесенью сухари и буханки хлеба тоже съедались. Смертность возросла настолько, что легионеры начали роптать, требуя от своих вождей снять осаду и уйти для восполнения сил в Италию.
Римлян спас сиракузский тиран Гиерон, приславший союзникам хлеб, зерно и другие припасы. Консул Юний пытался отыграться за поражение и захватил город Эрикс на одноимённой горе, после чего приступил к сжатию кольца осады вокруг Дрепана. Но Карталон разбил его передовые отряды и заставил бежать на Эрикс.

***


Как-то поздней ночью, когда весь дом спал, Ито прокрался в покои отца и взял тот самый меч, с которым Бомилькар ходил мстить за Элио. Выйдя во двор, освещённый сиянием звёзд и луны, мальчик извлёк меч из ножен. Блестящий стальной клинок показался эбеновым, почти чёрным.
Ито выдохнул белое облачко изо рта: стояла зима, и было довольно холодно. Мальчик подумал, что если сделает несколько упражнений с оружием, то наверняка согреется. Но стоило только несколько раз взмахнуть мечом, как тело охватила сильная дрожь, а холод пробрал до костей. Обняв себя за плечи, мальчик поспешно вернулся в дом и возвратил на место отцовский меч.
Оружие это он нашёл для себя слишком тяжёлым, а потому решил, что больше не станет притрагиваться к нему. Лучше дождаться того времени, когда он сам сможет выбрать себе меч по душе. Ито с досадой вздохнул, прекрасно понимая, что это время настанет ещё очень не скоро.

Шёл шестнадцатый год войны с Римом.

VI


Не смотря на успехи карфагенского флота, голод всё-таки пришёл в Лилибей. Запасы постепенно подходили к концу. Солдатские пайки становились всё меньше, а пища, готовившаяся на кухнях горожан, всё скуднее и безвкуснее.
Новые консулы – Аврелий Котта и Сервилий Гемин – восстановили порядок в доверенных им лагерях и снова замкнули блокадное кольцо вокруг Лилибея. Им также удалось сдержать попытку Карталона прорвать римские осадные рубежи вокруг Дрепана.
У великого Рима уже не оставалось сил, чтобы мощным ударом выбить карфагенян из Сицилии, однако он упорно пытался взять последние крепости – Дрепан и Лилибей, – не жалея для этого никаких средств и не считаясь с человеческими жертвами.

В Лилибее не было посевных полей, а небольшие огороды не могли прокормить ни своих хозяев, ни, тем более, армию. Поэтому горожанам ничего больше не оставалось, кроме как обратиться к древнему кормильцу человечества – к океану. В лагунах раскинули широкие сети. На набережной, пирсах и кораблях всех мастей устроились многочисленные рыбаки, в которых превратился каждый пятый горожанин. Лес поднятых удочек напоминал ряды корабельных мачт и рей.
Тринадцатилетнему Ито удалось устроиться на относительно свободном месте в дальней части деревянного пирса. Опустив босые ноги в воду, он далеко закинул крючок и замер в ожидании. Рядом стояло деревянное ведёрко, наполовину заполненное водой. В ведёрке медленно кружили две крошечные рыбки, пойманные за утро. Между ведром и мальчиком лежал мешок со скромной снедью.
Глядя на многолюдие и слыша переговоры тысяч рыбаков, Ито казалось, что сегодня будет поймано очень много рыбы. Так много, что гавань станет безжизненной – ничего не останется. Однако он ошибался. Людям не везло. В первые несколько дней такой рыбалки улов действительно впечатлял, но теперь, спустя некоторое время, рыба упорно не шла ни в сети, ни на удочку. Попадались только совсем уж жалкие мальки.
За этими раздумьями Ито не заметил, как оказался не один. Нежные прохладные пальчики коснулись его плеч, и парень вздрогнул.
– Привет, – раздался над головой весёлый голос Ханны. – Давно не виделись.
– Привет, – с едва заметной хрипотцой сказал Ито, повернувшись к подруге. Они действительно не виделись почти год, и теперь юноша отмечал взглядом совершившиеся в ней перемены. Ханна стала настоящей красавицей. Приятное лицо с правильными чертами. Тонкие брови, свободный лоб, смеющиеся линии глаз и губ, аккуратный носик. Девушка была одета в светлую подпоясанную тунику, открывавшую взору лебединую шею и бархатистую кожу плеч. Стройная фигурка, упругие бёдра, начавшаяся оформляться грудь.
Ито ощутил прилив животной силы, и это ощущение был ему пока непривычно.
– Можно, я посижу с тобой? – попросила девушка.
Ито попытался ответить, но голос отказал ему, и он смог только нервно кивнуть. Ханна легко, словно птичка, уселась слева от юноши, коснувшись пальчиками ног прохладной поверхности воды. Юношу привлёк непонятный блеск, и, всмотревшись, он увидел бронзовый браслет на левой лодыжке девушки. Почему-то было очень трудно оторвать взгляд от её стройных ног.
– Много поймал? – полюбопытствовала Ханна, непринуждённо и без всякой задней мысли положив ему ладонь на бедро.
Ито кашлянул, ощущая, как пылает от смущения его лицо.
– Да нет, две рыбёхи всего, – кое-как совладав со своими чувствами, ответил он.
– Говорят, рыба ушла.
– Кто говорит?
Ханна пожала плечиками.
– Рыбаки, – неопределённо ответила она.
Юноша заметил худобу её рук и поинтересовался:
– Ты тоже голодаешь?
Девушка посмотрела на него с лёгкой, немного грустной улыбкой. Длинные – до пояса – чёрные волосы рассыпались волной от одного движения головы.
– Я и раньше много не ела. Дело привычное. Да и мама иногда приносит что-то поесть.
Насколько Ито знал, мать Ханны была жрицей любви в храме Астарты, и парень был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, каким образом там зарабатывают еду. Он выдернул бесполезную удочку и положил её на потрескавшиеся доски пирса. Пошарил в мешке и вытащил круглую буханку немного сухого, но очень мягкого хлеба. Затем достал сыр и круглую глиняную бутылочку с колодезной водой.
– Вот, держи! Угощайся! – и протянул всё это добро Ханне.
– Мне неудобно брать у тебя еду, – немного посомневавшись, отказалась девушка.
– Тогда давай поедим вместе. Разделим трапезу на двоих!
При этих словах Ханна сама зарумянилась: обычно трапезу делили между собой члены одной семьи.
– Хорошо, – решилась она, принимая из рук Ито половинку буханки с кусочком сыра.
Некоторое время они просто наслаждались едой, обмениваясь дружелюбными взглядами. Солнце медленно клонилось вниз, осветив на зыбкой поверхности гавани яркую дорожку из слепящих бликов. Время от времени кто-то из рыбаков издавал радостный крик, выдёргивая из воды мелкую рыбёшку. Обеспокоенно кричали чайки, кружась над мачтами кораблей.
Девушка и юноша пригубили из одной бутылки, утоляя жажду. В этот момент им не хотелось больше ничего обсуждать. Сама возможность побыть рядом вызывала у них радость. Хоть они не видели друг друга какое-то время, но между ними не исчезло установившееся в детстве доверие, а дружба вот-вот готова была перерасти в нечто большее – во что-то невыразимо прекраснее всего, что они знали.
– Давай, я провожу тебя до дома, – предложил Ито, и Ханна кивнула, соглашаясь.
С пирса они уходили, взявшись за руки.

***


По поручению отца Ито отправился к наместнику Гискону, чтобы передать ему несколько документов. Дорога была близкая – прямо на улице, затем налево к центру города. И там, недалеко от гавани, стоял двухэтажный дом наместника. Ворота, возле которых дежурил один из слуг, были приветливо открыты: любой мог зайти и обратиться к господину с просьбой. От ворот через двор вела забетонированная дорожка, в которую были инкрустированы крупные гладкие галечные камни гранитно-серой или розовой расцветки.
Когда Ито был маленьким, он, приходя на этот двор, любил прыгать по редким розовым камням, перепрыгивая серые. Сейчас же он стал старше, серьёзнее, но всё равно его подмывало пуститься вскачь, как в детстве.
Взволнованные голоса, донесшиеся из дома, отвлекли его от беззаботных мыслей.
Юноша вошёл в дом, поздоровался с ещё одним привратников, отдал появившемуся помощнику наместника свитки, а сам вышел на обширный задний двор, в котором раскинулся сад фруктовых деревьев. Гискон и ещё несколько человек стояли на дорожке посреди сада и смотрели куда-то в сторону дальней стены, огораживающей поместье.
У стены лежал Гиппо. Слонёнок за эти годы уже вымахал по грудь взрослому человеку. Ему требовалось всё больше пищи. А пищи в осаждённом городе не хватало…
– Что случилось? – взволнованно спросил Ито, подойдя ближе к людям. Гискон обернулся на него. Глянул хмуро. Затем узнал, и лицо его смягчилось.
– Плохо дело, парень. Беда. Последние дни Гиппо мало ел. Вчера он не мог встать. Лежал и двигал хоботом. А сегодня утром – видишь? – скончался.
У Ито дрогнули губы, когда он вновь взглянул на слонёнка. Тот лежал на боку, вытянув лапы и поджав хобот. На висках какие-то тёмные кляксы. Рот немного приоткрыт. Взгляд из-под длинных ресниц направлен в одну точку. Над телом вился рой мелких мошек.
Гискон, повернувшись к своим советникам, продолжал размышлять.
– В городе тяжёлая обстановка. Нельзя дать пропасть такому количеству мяса. Вызовите сюда несколько мясников. Нужны повозки, ножи, пилы и парусина. Пусть работают аккуратно, я не хочу, чтобы мне запачкали весь сад в крови.
При этих словах Ито дёрнулся, как от удара.
– Не смейте! – пылко выкрикнул он, подбежав к наместнику. – Не трогайте слона! Он не еда!
– Уберите мальчишку, – в раздражении махнул рукой Гисконе, и несколько мужчин оттащили Ито от господина и выпроводили прочь за ворота.
– Не смейте! – роняя слёзы, повторял юноша, вяло сопротивляясь. – Не смейте! Так нельзя! Это же слон…
И хоть мужчинам тоже было бесконечно жалко бедного Гиппо, всё же они понимали, что Гискон прав, и нужно использовать любую возможность, чтобы прокормиться. Сейчас, когда голод ещё не обрёл убийственного размаха, нужно прилагать все усилия для спасения жизней людей.
Пока не стало поздно.

Шёл семнадцатый год войны с Римом.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 12 12.09.2017 в 09:54
Продолжение второго рассказа:

VII


На следующий год прибыла долгожданная помощь из Карфагена. Молодой, но талантливый военачальник Гамилькар Барка, на которого Совет Ста Четырёх возлагал большие надежды, смог с армией и флотом прорваться в Лилибей. Удалось ему это не силой, а хитростью. Показав римлянам часть флота, он выманил их с занимаемых позиций и уже с главными силами спокойно вошёл в гавань.
На пирсе его встречали восторженные горожане. Ослабевшие за время осады, но всё ещё твёрдые духом, они заметно приободрились с прибытием Барки. Про нового полководца говорили, что он один из умнейших и образованнейших граждан Карфагена. В двадцатилетнем возрасте он участвовал в составе конницы в битве при Тунете, в которой была разгромлена римская армия Марка Регула. Он тесно дружил с Атарбалом и Карталоном, и все вместе они составляли команду молодых, но крайне талантливых военачальников, с которыми уставший от войны Карфаген имел хоть какие-то шансы свести противостояние с Римом к достойному исходу.

Гамилькар сошёл с корабля на пирс в сопровождении многочисленных друзей, соратников и советников. В его свиту помимо офицеров, картографов, переводчиков и штабистов также входили слуги, рабы и простые наёмные рабочие. К удивлению Ито, который тоже оказался в толпе перед пирсом, полководца сопровождала супруга с тремя дочерьми. Причём, она явно была беременна и вот-вот должна была родить ещё одного ребёнка. Странно, что Барка решил взять их с собой на войну, а не оставил дома, в своих обширных владениях. Видимо, он полагал, что с ним им будет безопасней. Да и отчизну, надо думать, он покидал надолго, отправляясь в этот свой первый самостоятельный поход.
На вид ему было около тридцати. Высокий, стройный, красивый мужчина с короткими чёрными волосами, аккуратной бородой, умными глазами. Тяжёлые брови и нос с горбинкой только придавали его лицу жёсткости, и на всём его облике лежал отпечаток власти.
Первыми, кто вышел ему навстречу, были Гимилькон и Гискон. Они быстро обменялись приветствиями, и Гамилькар, улыбнувшись соратникам, вышел вперёд, желая произнести речь перед осаждёнными.
Его голосу внимали как голосу пророка, затаив дыхание. Каждое слово находило отклик в душах людей. Он говорил гордости, о величии, о славе. О победе духа над телом. О великих испытаниях и великих победах – не только над врагом, но и над самими собой. Гамилькар рассказывал о римлянах так, будто это они заперты осадой и терпят великую нужду. Только стойкость жителей Лилибея спасает всю карфагенскую державу от порабощения, и если бы все воины были бы столь же сильными, как они, то Рим давно был бы побеждён за счёт мужества и силы духа карфагенян.
Горожанам было приятно слышать похвалу о себе. Им льстило то, как высоко ценил их заслуги карфагенский военачальник. И, конечно, им нравилось, что самоотверженность жителей Лилибея не была оставлена без внимания. Барка привёз столько провианта, что его хватит ещё на пару лет всему городу. Уже за одно только его чудесное появление здесь, в окружённом врагами городе, считалось едва ли не чудом. Ему удалось возродить угасшую было надежду и разжечь с новой силой едва не угасшую жажду борьбы.
В Лилибее он пробыл недолго. Уже через несколько дней он отплыл с большей частью боевого флота на север, и лишь через какое-то время горожане вновь смогли узнать о его судьбе. Барка атаковал побережье Италии вплоть до Неаполя, уничтожал многие мелкие города и взял тысячи пленных, которых успешно начал обменивать на томившихся в римском плену карфагенян.
Затем он высадился в Сицилии и занял горную крепость под названием Геркты, доминировавшую над Панормом. Его атаки на линии снабжения римлян вызвали столь большое беспокойство, что из-под Лилибея были спешно отозваны почти все легионы, кроме двух, и переброшены на север.

Доходили слухи, что консулы Фабий Бутеон и Цецилий Метелл, тот самый, что разбил в своё время Гасдрубала под Панормом, двинули на Геркты сорок тысяч солдат и тысячу всадников, но Барка отбил приступ с большими потерями для врага.
Когда весть об этом достигла Лилибея, на улицах воцарилось праздничное веселье, а Ито и Синал, встретившись однажды на старом пустыре возле водоотводной канавы, пообещали друг другу, что, когда вырастут, непременно пойдут служить в армию Гамилькара.

Шёл восемнадцатый год войны с Римом.

VIII


Пятнадцатилетний Ито уже догнал по росту отца, хотя и выглядел рядом с ним немного щуплым. Вместе они направлялись в гости к богатому аристократу Боодесу. Юноша не знал, какие дела вёл с этим человеком папа, да и молча терпеть весь вечер скучные разговоры взрослых ему не хотелось. Но деваться было некуда.
Дом Боодеса был роскошен. Даже, наверное, роскошнее жилища наместника. Пол в гостиной выложен мозаичный узором в форме многолучевой звезды. Стены украшали прекрасные картины с видами моря, Лилибея, Карфагена и кораблей. Пространство разделяли ряды узких колонн, а по углам на белых постаментах высились изящные статуи богов и героев, выполненные в греческом стиле.
Рабы хозяина омыли гостям ноги и проводили в кабинет Боодеса. Все рабы отличались красотой, юностью и ухоженным видом.
Сам Боодес оказался ещё не старым мужчиной, обременённым некоторой тучностью. Его тёмной вьющейся бороде, доходившей до груди, была придана форма перевёрнутой трапеции на вавилонский манер. Голову аристократа украшала похожая на феску высокая цилиндрическая красная шляпа без полей, утончающаяся к верху. Красивое платье пурпурных тонов расшито золотой нитью.
Боодес, улыбнувшись, двинулся навстречу гостям, приветливо протягивая руки.
– Друзья! Я ждал! – Они обнялись с Бомилькаром, после чего хозяин оценивающе посмотрел на Ито. От этого взгляда юноше стало не по себе, и он едва сдержался, чтобы не втянуть голову в плечи. – А сын-то твой уже вырос! Настоящий красавец. Весь в отца. Гордишься им, друг мой? – Боодес при этих словах похлопал Бомилькара по плечу.
– Ты же знаешь, что да. Он умён, отлично сложен, ловок и силён. Разве что опыта моего ему не хватает, а так он ни в чём мне не уступает.
Ито было странно слышать такую похвалу из уст отца. Всё-таки он был несколько более скромного мнения о своей маленькой персоне. Хоть он и вырос в аристократической среде, но его всегда тянуло к простоте, к естественности, подальше от напускной яркости и роскоши.
За этими размышлениями Ито пропустил, о чём говорили его отец и хозяин дома. Очнулся лишь тогда, когда Боодес сказал:
– А это моя дочь! Элишат! Знакомьтесь!
И в кабинет, отодвинув плавным движением входную занавесь, вошла скромная девушка одного с Ито возраста. Невысокая, с приятным округлым лицом, белой кожей и светлыми, цвета пшеничного поля волосами.
Она смотрела в пол, не смея поднять взгляд на гостей.
– Вот, Элишат, посмотри, – велел Боодес. – Это мои хорошие друзья. Бомилькар, сын Итобаала, и его сын Ито. Они очень уважаемые люди.
Девушка, не поднимая глаз, вежливо поклонилась гостям и тихонько промямлила:
– Здравствуйте.
– Здравствуй, красавица, – расплылся в улыбке Бомилькар и пихнул локтём застывшего Ито.
– Здравствуй, – выдавил из себя юноша.
Боодес негромко, но довольно хлопнул ладонями и, весело оглядев собравшихся, вновь обратился к дочери.
– Что ж. Мне нужно поговорить с моим другом с глазу на глаз, а ты пока проводи благородного Ито в комнату для гостей и проследи, чтобы он ни в чём не нуждался.
Девушка кротко кивнула и направилась к выходу. Бомилькар легонько подтолкнул Ито вслед за ней.
Элишат провела юношу через дом и пригласила прилечь на удобное мягкое ложе в одном из обширных залов. Сама же присела на краешек соседнего ложа, всё ещё боясь поднять взгляд от пола. А пол здесь, как успел заметить Ито, тоже был выложен мозаикой. Центр зала занимал прямоугольный бассейн с мраморной чащей в середине, из которой били струи невысокого фонтана. Потолок над бассейном отсутствовал, открывая вид на низкое в перьях облаков небо. Свод поддерживался тонкими колоннами, увитыми лозой. На стенах мозаичные картины со сценами рыбалки, охоты, пахоты и сбора фруктов.
В воздухе стоял аромат благовоний. Лёгкое журчание фонтана мерно заполняло тишину.
Ито, закончив оглядываться, обратил внимание на терпеливо ожидавшую девушку. Она была довольно мила и неплохо воспитана. Хотя и была тиха, как мышь. Боялась первой заговорить с мужчиной.
– Хороший дом, – прервав затянувшееся молчание, сказал юноша. Элишат даже не шелохнулась. – Ты здесь живёшь всю жизнь?
Девушка кивнула. Общения не получалось.
– А за пределами Лилибея доводилось тебе бывать? – продолжал допытываться Ито. Элишат отрицательно покачала головой. Больше вопросов не последовало. Просьб тоже.
Они просидели так не меньше часа, терзаясь ощущением неловкости и скованности.
Наконец, появились Бомилькар и Боодес.
– Надеюсь, нашему гостю понравилось у нас, – широко улыбаясь, сказал хозяин дома. – Рад был встрече, молодой Ито. И тебе, конечно, я всегда рад, Бомилькар! Заходи ещё!
– Непременно зайду, друг! – пообещал Бомилькар, попрощался с Боодесом и Элишат и потянул сына за собой из дома.
На улице уже заметно стемнело. Было немного прохладно. Со стороны гавани лаяли собаки. Несколько несносных мальчишек пронеслись с криками по улице и скрылись за поворотом.
Отец и сын некоторое время шли молча.
– Ты должен знать, – наконец, сказал Бомилькар. – Я решил: когда тебе исполнится шестнадцать, ты женишься на Элишат!
– Что?! – как громом поражённый, воскликнул Ито, едва не споткнувшись о булыжники мостовой.
– Не такой уж ты сообразительный, как я тебя нахваливал, – пожурил отец сына. – Однако это хорошее решение. Я всё учёл. Боодес – один из богатейших людей Лилибея, и при этом у него нет наследников. Его дочь хорошо воспитана, юна и красива. Ты найдёшь её удобной для себя, да и она не будет тяготиться замужеством. А вместе с ней ты получишь в наследство обширные имения, сотни слуг и лучшие мастерские города.
– Я не хочу, – сам пугаясь собственной дерзости, выдавил из себя юноша.
– Что? – Бомилькар тут же посерьёзнел и уже смотрел на Ито без прежней теплоты. – Не говори ерунды. Это идеальный вариант для тебя.
– Может, тогда сам и женишься на ней?..
Мужчина мгновенно влепил сыну подзатыльник. Несколько человек, оказавшихся в этот момент на улице, удивлённо оглянулись на звук удара. Ито вжал голову в плечи, уставившись в землю под ногами.
– Поговори ещё тут у меня! – рявкнул Бомилькар. – Я забочусь о твоём будущем! А ты дерзишь мне? Ты мой единственный наследник! Меня в любой момент может не стать, и что ты тогда будешь делать? Ты пока никто. Ни имени, ни репутации. Ты ещё ничего не умеешь. А если за тобой будет стоять род Боодеса, у тебя всегда будет необходимая поддержка.
– Но я не люблю Элишат…
Бомилькар устало вздохнул, отвернувшись от сына.
– Знаю. Но ты аристократ, а в нашей среде любовь не в цене. Мы должны быть выше чувств, когда дело заходит о будущем. И о процветании нашего рода.
Ито шмыгнул носом, пытаясь найти хоть какое-то решение. Он не хотел жениться и обзаводиться семьёй.
– Почему нельзя подождать? – прошептал он.
– Незачем ждать. Всё свершится так, как я задумал. А там уж и ты привыкнешь к супруге. Стерпится, слюбится, как говорят. Или… – Бомилькар строго глянул на сына и с силой сжал его плечо. – Или ты думаешь о той девчонке, Ханне?
Ито вздрогнул и ещё ниже опустил голову.
– Забудь о ней, – словно приказ прозвучали слова отца. – Она тебе не пара. Что у неё есть? Квартирка в бедном квартале? Что она может тебе дать? Её мать – жрица Астарты! Не лучшая репутация. Ты ведь знаешь, чем жрицы зарабатывают себе на жизнь?
– Ханна не такая, – убеждённо произнёс Ито.
– Глупости! Она копирует движения матери, её жесты, повадки, манеру вести разговор. Дурёха даже не понимает, что таким образом соблазняет слюнтяев вроде тебя! А когда она поймёт силу своей привлекательности, ты думаешь, она не станет ею пользоваться? Ты трижды дурак, сын! У неё будут десятки мужчин! А ты станешь всего лишь пропуском в лучшую жизнь. Деньги, украшения, шмотки, рабы. И вольготная жизнь, недостойная этой оборванки.
Ито резко вырвался из хватки отца и отскочил как ошпаренный.
– Ты ошибаешься! – дерзко выкрикнул он.
Бомилькар угрожающе глянул исподлобья, расправляя плечи, и Ито понял, что его сейчас будут бить.
– Не смей говорить мне этого. Одного сына я уже потерял. И не хочу отказываться от второго. И если ты не сделаешь то, что я решил, я сам убью тебя вот этими руками. – И он потряс в воздухе массивными ладонями, которыми, как совершенно точно знал юноша, отец мог сгибать металл.
Больше всего в этот момент Ито хотелось просто убежать без оглядки. Убежать навсегда и никогда не возвращаться. Но он знал, что в чём-то отец прав. И после того, как не стало Элио, именно Ито стал наследником рода. И ему же теперь отвечать перед предками за будущее семьи.
Юноша покорно склонил голову, и отец привлёк его к себе, обнял, погладил по голове.
– Пойми, сынок, так будет лучше. Поверь мне. От судьбы не убежишь, а ты ведь умный парень. Ты достоин лучшего.
Ито не проронил больше ни слова. Так вот молча они и вернулись в дом.

***


– Я знаю. Я слышала. – Ханна стояла в тёмной накидке, искоса глядя на Ито. В темноте проулка нельзя было толком разглядеть выражение её лица. – Что ж, это хорошая партия для тебя.
– Но я не люблю её!
– Знаю. Но это не важно. Мне жаль, что так получилось. Твой отец мудрый человек. Он желает тебе только добра. Слушайся его.
Девушка развернулась, собравшись уйти.
– Ханна! Постой!
Ито схватил её за руку.
– Я… – Он задохнулся от нахлынувших чувств. От неудержимого волнения. От своего неугасимого отчаяния. – Я… тебя…
– Знаю. – Ханна высвободила руку и сделала шаг назад. – Но лучше нам больше не видеться.
– Мы можем убежать… Начать всё с чистой доски. Сделать так, как того захотим только ты и я…
Девушка опустила грустный взгляд.
– Прости, это не для тебя. Ты не сможешь так. А я не смогу видеть, как ты оплакиваешь всё то, что потеряешь из-за меня. Это не выход.
Руки Ито безвольно опустились. Он весь обмяк, а в душе словно образовался ледяной ком, сковавший тело и душу. Он с неподдельной болью смотрел, как удаляется девичий силуэт, и ему хотелось кричать. Но горечь сдавила горло. Глаза намокли от слёз. Разум отказывался верить в происходящее.
– Больше не подходи к ней, – услышал он вдруг за спиной голос Синала. – У тебя уже есть невеста.
Ито обернулся, удивлённо взглянув на вставшего у стены друга. И как-то сразу понял – бывшего друга.
– Не смей указывать мне, – просипел Ито, в котором закипала злоба: на Синала, на отца, на Ханну. На весь мир.
– Повторяю. Больше ты к ней не приблизишься.
Спорить с ним Ито не стал. Просто набросился с кулаками. Но он был явно не в том состоянии, чтобы одержать верх. Что-то подорвало его силы. Рухнувшая реальность сломила его дух. И хоть он ни в чём не уступал Синалу, но всё равно оказался повержен в грязь. Ито заворочался, размазывая кровь по лицу, но понял, что не может подняться.
Синал стоял над ним, тяжело дыша.
– Больше тут не появляйся, – сказал он и поплёлся вслед за Ханной, болезненно держась за свой бок.
Ито застонал, до боли сжав зубы.

Шёл девятнадцатый год войны с Римом.

IX


Свадьба прошла как в тумане. Ито почти ничего не запомнил, а в памяти осталось лишь бессмысленное мельтешение из сменяющихся сцен, лиц, обрядов. На пиру он не притронулся к своей чаше с вином. Как и невеста.
Позднее Бомилькар дал ему несколько наставлений.
– Ты уже познал женщину? – беззастенчиво спросил он покрасневшего сына и получил отрицательный ответ. – Может, это и к лучшему. Тогда слушай внимательно…
И Ито слушал, мысленно напуганный тем, что ему предстоит сделать. Ему открывались запретные таинства, которые бередили его душу. Запретные до оглушительного сердечного стука. До нехватки воздуха.
А когда юноша уединился с супругой в спальне, он едва не потерял сознание от волнения и страха. Молодые, возлегши на ложе и укрывшись одеялом, боялись взглянуть друг на друга. Нагие, взволнованные, они какое-то время лежали плечом к плечу, слыша доносившиеся из-за стен звуки продолжавшегося застолья.
Свет был погашен. Громкое дыхание молодожёнов раздавалось в унисон. Наконец, Ито решился и коснулся жены. Ему было странно думать об этой девушке как о своей жене. Изменилось ли что-нибудь в ней и в нём самом после сегодняшней церемонии? Стали ли они другими?
Ему уже приходилось целовать Элишат. В храме и после, в доме. Он и теперь поцеловал её, сразу почувствовав её напряжение. Элишат затаила дыхание, покорно дожидаясь, пока поцелуй завершится. Её тоже не спросили, хочет ли она замуж. Девушку не спрашивали, нравится ли ей подобранный для неё жених. Однако, в отличие от него, у неё не было альтернативы.
Их первые ласки были неловкими. Ему понравилась гладкая бархатистость её кожи. Понравилась приятная тяжесть её тела. Её гибкость, кротость, открытость. Её аромат.
Не смотря на волнение, у них получилось свершить акт любви. Удивлённые, уставшие, перерождённые и навсегда изменившиеся, они замерли в объятьях друг друга. Пережитое казалось им странным и ни на что не похожим. Было и больно, и приятно. Настолько, что не хватало воздуха. Однако теперь их уже не смущала собственная нагота.
И оба ощутили тёплое чувство единства, которое связало теперь их души намного крепче брачных уз.

***


Всё шло лучше, чем ожидал Ито. С каждой ночью он всё больше убеждался, что ему повезло с женой. Отец был прав, это действительно был идеальный выбор. Элишат постепенно становилась самой близкой душой для юноши, платя ему на ласки взаимностью. Всё сильнее Ито захватывал водоворот чувств. Элишат понимала его с полуслова. С полувзгляда. Она была покорна, внимательна и тиха. Ито ощущал её искреннюю поддержку во всём, что он делал. В его памяти понемногу начал меркнуть образ другой девушки, красивой, но ставшей бесконечно далёкой и неродной в сравнении с Элишат.
И постепенно в его доме расцветало счастье. До внезапной смерти Бомилькара.
Это случилось самым обычным утром. Несколько слуг, удивлённых, что хозяин ещё не покинул свою спальню, пошли его проведать. Бомилькар казался им спящим, но тормошить его они не решились, позвав Ито и Актеона. Грек первым вошёл в спальню. Склонился над хозяином. Немного подождал. А затем вышел к толпившимся слугам и стоявшим в нетерпении рядом с ними Ито и сообщил упавшим голосом:
– Он умер.
Вздох удивления и ужаса разнёсся по дому. Ито шагнул куда-то в сторону, стремясь скрыться с чужих глаз. Он не хотел, чтобы кто-то видел его муку и боль. Видел его слёзы.
Ему вдруг вспомнилось, что отец неоднократно намекал на время, когда его не станет. Бомилькар что-то знал о своём здоровье. Нечто такое, во что не стал посвящать сына.
В это не хотелось верить. Не укладывалось в голове, что юноша больше никогда не услышит голос отца. Не выслушает совета. Не увидит одобрения или осуждения во взгляде. Не ощутит привычной поддержки.
«Никогда!» – билось в уме страшное слово. «Никогда…»
Вместе с Бомилькаром умерла и часть души Ито. Часть его жизни. И эту потерю невозможно было заполнить даже обретённым семейным счастьем.
Точно так же, как и тело дядьки Агенора, тело Бомилькара было сожжено на ритуальном костре перед храмом Милькарта. Вёл церемонию кремации старый знакомый жрец Гермелькарт. Он привёл с собой нескольких музыкантов и опытных плакальщиц. Покойника завернули в чистую ткань, пропитанную благовониями, и возложили на высокую стопку дров, смазанных смолой и горючим маслом. Тело обложили венками, а голову покрыли терракотовой маской.
На церемонии присутствовали самые разные люди. От юношей до стариков. И многие не скрывали своих слёз. Чувствовалось, что они провожают по-настоящему великого и выдающегося человека, чьи мудрость, слова и деяния оставили неизгладимый след в сердцах людей.
Ито первым попрощался с отцом, после чего вернулся к заплаканной супруге. Затем к телу подошли Гискон и Гимилькон. За ними Боодес. А дальше потянулись те, кто так или иначе был связан с Бомилькаром. Друзья, знакомые и просто благодарные люди. Многое успел своей службой сделать для города Бомилькар.
А стоило только завершиться молитвам и прощальным словам, как запылал яркий костёр. Ито сам бросил факел. И пламя взревело, пожирая покойного и посылая в небо пылающие искры в ореоле чёрного дыма.

Завыли плакальщицы, выдёргивая волосы и расцарапывая лица ногтями. Заиграла унылая музыка. В этот момент юный Ито вспомнил последнее путешествие на Мотию. Отец хотел, чтобы его похоронили именно там. Но сейчас, когда город блокирован римлянами, это невозможно, и урну с прахом придётся до поры оставить в доме.
Вспомнились слова отца, сказанные тогда: «Когда-то здесь был великий город». Но неужели и Лилибей ждёт та же судьба, что и Мотию? Неужели когда-нибудь от этого славного города останутся лишь руины и обломки? И спустя годы сюда будут приходить чужие люди, показывать эти камни и говорить, что некогда здесь лежал Лилибей, неприступная крепость карфагенян. Случится ли так, что Лилибей повторит судьбу Мотии? Пирр осаждал этот город три месяца и отступил. Римляне стояли под стенами уже шестой год и были намерены довести начатое до конца. Слабо верилось, что они не добьются своего.
С этого дня будущее стало казаться чёрным, беспросветным, ужасающим. И не было больше надежды в чудо.

***


Спустя несколько дней Ито явился в штаб Гимилькона и попросился на службу. Ему думалось, что военные упражнения и боевые вылазки помогут ему излечиться от охватившего его отчаяния. Мир, в котором он жил, стал ему абсолютно незнаком.
Гимилькон и присутствовавшие в штабе офицеры посмотрели на юношу с недоумением. У них хватало своих забот: только что пришло известие о том, что консул Фабий Бутеон разбил карфагенский флот в битве у острова Эгимур, правда, на обратном пути попал в бурю и сам потерял множество кораблей, людей и взятой добычи.
– Итобаал, сын Бомилькара, – раздался вдруг властный голос наместника Гискона, который тоже навестил коменданта. – Нечего тебе здесь делать. Иди ко мне на службу: у меня найдётся много работы для тебя. В память о твоём отце, я уступлю тебе его место.
Ито долго смотрел на него, не говоря ни слова. А затем, приняв решение, склонился в послушном поклоне.
– Как пожелаете, господин Гискон.

Шёл двадцатый год войны с Римом.
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 13 12.09.2017 в 09:56
Продолжение второго рассказа:

X


Всё шло своим чередом. Война гремела где-то за стенами, а по эту сторону продолжалась обычная городская жизнь. Ито составлял документацию для Гискона, попутно разбираясь в собственном хозяйстве. Он до сих пор брал уроки у Актеона, но также сделал грека своим помощником. Элишат скрашивала ночи юноши, и её искренняя любовь постепенно залечивала кровавые раны его сердца. Тот образ жизни, что Ито вёл всего лишь год-два назад, забылся как лёгкий сон, и стало даже казаться, что никогда не было беззаботных дней, весёлых игр и прогулок допоздна.

Так продолжалось до тех пор, пока в один летний солнечный день он не увидел Ханну. Ито тогда шёл на базар в сопровождении нескольких слуг. Прикупить фруктов, ценных свитков. Каких-нибудь украшений для жены. И вдруг увидел впереди между торговых рядов знакомую фигуру.
Ханна шла лёгкой, летящей походкой, прекрасная и манящая. За год она стала ещё красивее. Гордо осанка, приятная медлительность в каждом движении. Изящество лица и насмешливая лукавость глаз. Одного взгляда на неё хватило, чтобы Ито забыл обо всём на свете.
Но он не подошёл к ней. Рядом с девушкой он заметил хвостом плетущегося Синала. Ито немедленно развернулся и побрёл прочь. Просто шёл в задумчивости, вспоминая каждый жест, каждую линию тела, каждую чёрточку Ханны. Он думал и всё больше убеждался в том, что готов в этот момент на самый безумный и отчаянный шаг. И этот шаг разрушит всё, что Ито имел сейчас. Разрушит раз и навсегда. Стоило ли это того?..
Приняв решение, Ито отослал слуг, а сам свернул в сторону ставки Гимилькона. С комендантом города он был в хороших отношениях, и прекрасно знал, что военачальник готовит в ближайшее время осуществить вылазку, чтобы привлечь удвоенное внимание римлян к Лилибею и тем самым облегчить положение Дрепана и Герктов.
Ито предложил Гимилькону произвести новый набор ополчения, чтобы те приняли участие в операции. Набрать семнадцатилетних юношей из бедных кварталов. Список подходящих людей был составлен быстро – в него вошло около полутора сотен человек. Включая Синала.
Гимилькон поддержал эту идею, решив не спорить с секретарём наместника.

***


Ханна плакала. Ханна умоляла Ито спасти Синала от предстоящей вылазки. Для Ито её реакция явилась неприятной неожиданностью. Он знал, что девушка не отвечала на ухаживания Синала, хотя и терпела его рядом с собой. Но когда Синала забрали вербовщики, девушка вдруг осознала, что слишком привязалась к этому простому, но надёжному парню. И прибежала к Ито, надеясь получить от него помощь и поддержку.
К её немому изумлению, Ито был молчалив и мрачен. Он принял гостью в своём кабинете. Сам уселся в рабочее кресло. Ханна осталась стоять посреди комнаты, ожидая хоть какой-то реакции на свою просьбу. Но Ито молчал.
Не выдержав, девушка упала перед ним на колени, схватила красивыми ладонями подол его платья и слёзно заглянула в его глаза.
– Прошу тебя, Ито, ты же можешь сделать хоть что-нибудь! Спаси Синала! Он же твой друг!
С большим трудом юноша заставил себя ответить:
– Больше не друг.
Ханна побледнела, услышав его мрачный голос. А Ито вдруг вспомнил клятву дружбы, которую он и Синал дали в год прибытия Барки в Лилибей. Они обещали друг другу, что вместе отправятся воевать с римлянами под командой талантливого полководца. Но вот прошло всего-то несколько лет, и Ито со смятением понял, что Синал просто перестал существовать для него. Как друг. Как человек. Как личность.
– Что между вами случилось? – прошептала Ханна, отказываясь верить в происходящее.
– Ты, – просто ответил Ито.
Глаза девушки расширились. Она всё поняла. Медленно отстранилась от Ито и поднялась, не отрывая от него внимательного взгляда.
– И чего же ты хочешь? – спросила она уже совсем другим тоном. Не просительным. Деловым.
Сердце в груди юноши застучало быстрее. Он понял, что может требовать от неё всё, что захочет. И она даст ему это. Скрасит его постель. Станет его женой. Отдаст всю себя без остатка. Отдаст своё тело…
Тело, но не душу. Никогда не дождётся он от неё любви. Никогда не ощутит тепла и взаимности. И будет вечно ощущать её брезгливое презрение, скрытое под маской тихой покорности. Это будет уже не Ханна. Не та Ханна, которую он всё ещё любил. Да и каким ничтожеством он сам предстанет перед взорами предков, когда настанет срок покидать мир живых? Что он скажет им? Чем оправдает свой чёрный поступок?
Вся его решимость быстро таяла, когда он осознал ужас содеянного. Он разрушил чужое счастье ради собственных ничтожных желаний. Он подвёл своих друзей, тех, кто всё ещё был близок ему. Кто был ему не безразличен.
Ито закрыл глаза и шумно выдохнул, ощущая неприятную дрожь внутри – будто в груди шевелился клубок чёрных сороконожек, царапая его рёбра сотканными из мрака лапками. Так гадко юноша не чувствовал себя никогда в жизни.
– Мне ничего не нужно, – хрипло проговорил он, открыв глаза. – Я помогу Синалу. И делайте что хотите, мне уже всё равно.
По прекрасному лицу Ханны текли тяжёлые слёзы. И губы её шепнули:
– Спасибо.

***


Он лично забрал Синала из казармы и подготовил документ для освобождения его от службы. Синал ничего не говорил. Просто плёлся за бывшим другом, теряясь в догадках и не смея задать крутившийся на языке вопрос.
На выходе из казарм их уже ждала Ханна, бросившаяся, увидев Синала, ему на шею. Затем они пошли прочь от стены, но Синал раз за разом оборачивался и глядел на стоявшего бледной тенью Ито. А тот, обессиленный и опустошённый, не мог даже сжать кулаки. Это была последняя попытка вернуть нечто, что было ему дорого. Вернуть прошлое. И изменить будущее.
И он упустил эту возможность.
Так он стоял до вечера, и солнечный свет ему казался чёрным.

***



Вылазка прошла успешно, и Гимилькон добился своей цели. Римляне переполошились и предприняли ряд странных и поспешных перестановок сил в Сицилии. Чем и воспользовался Гамилькар Барка. Внезапной ночной атакой он завладел городом Эрикс, заставив трёхтысячный римский гарнизон укрыться в акрополе. Главные силы римлян во главе с консулом Манлием Торкватом попытались выбить карфагенян из Эрикса и спасти осаждённый гарнизон, но у них ничего не вышла. Получилось так, что карфагеняне оказались и осаждаемыми, и осаждёнными. И, как ни странно, Гамилькара вполне устраивало такое положение дел. Пока цел был римский гарнизон в акрополе, Барка мог навязывать свои условия врагу, и те должны были с этими условиями считаться.

Шёл двадцать первый год войны с Римом.

XI


Назначенный на следующий год римский консул Фунданий Фундул, горя желанием славы, активно повёл военные операции в Сицилии. Ему удалось потеснить войска Барки и нанести ему чувствительный урон. В последнем бою погибло много карфагенян, так что Гамилькар послал к консулу парламентёра с просьбой забрать тела соотечественников для погребения. Фунданий отказал.
Уже через несколько дней судьба покарала заносчивого римлянина. Обойдя по скалистым склонам Эрикса римские рубежи, Барка напал на врагов и заставил их бежать, усеяв лагерь сотнями трупов.
Теперь уже сам Фунданий был вынужден просить у Гамилькара разрешения похоронить павших, и Барка ответил согласием.
Благородство покарало надменность.
Попутно совершился и обмен пленными. За право вывести римский гарнизон из блокированного акрополя, римляне должны были предоставить большое количество увезённых в Италию карфагенян и не препятствовать их дальнейшему путешествию с Эрикса, куда они пожелают.
Чтобы спасти своих солдат, мучившихся от голода и осады, римлянам пришлось принять эти условия.

***


Ито работал в своём кабинете с документами, когда к нему вбежал взволнованный старый слуга.
– Господин Ито! – вскричал он, показывая рукой на выход. – Там!.. Там!..
– Что? – раздражённо оторвался от документов Ито.
– Господин Элио вернулся!
Новость ошарашила юношу. И хоть услышанное было совершенно невероятным, он ни на долю мгновения не усомнился. Тут же вскочил с места и, оттолкнув раба, помчался к выходу из дома.
«Не может быть!» – билась в голове мысль. «Брат! Не может быть!»
Он выскочил на крыльцо и замер потрясённый. У ворот, непринуждённо беседуя с привратником и несколькими слугами, стоял Элио. Он заметно похудел. Туника на нём явно из дешёвых. В короткой бороде и волосах видны были вкрапления седины. А ведь ему всего-то двадцать пять! Из которых восемь он провёл в римском плену.
Элио повернул голову и увидел выбежавшего из дома Ито.
– Брат!
Улыбка осветила измученное лицо Элио. Ито подбежал и обнял его. Они застыли, ещё не до конца поверив в случившееся. Возвращение того, кто уже давно считался мёртвым, больше походило на сон, на счастливую сказку.
– Ты здорово вымахал, братишка, – немного отстранившись, заметил Элио. – Совсем уже взрослый. Дорогая одежда, холёные пальцы, хорошие духи. Настоящий красавчик!
Ито смутился от его насмешливого тона. Мысленно же отметил, что брат тоже изменился, и, увы, в противоположную сторону. Это был уже не крепкий, стройный и воодушевлённый юноша, а побитый жизнью мужчина, прошедший через боль, унижение и отчаяние.
– Я рад, что ты вернулся, – наконец, смог выдавить из себя Ито.
– А уж я-то как рад! – криво усмехнулся Элио. А затем озабоченно посмотрел на дом. – А где же папа? Работает? Почему не встречает меня?
И вдруг осёкся, увидев, как тут же помрачнел Ито.
– Брат, что с папой?..
– Папа умер, – сглотнув подкативший к горлу ком, сообщил Ито. Руки Элио опустились, лицо утратило живость. Он был так счастлив, когда получил долгожданную возможность вернуться домой. Долгие годы он представлял, как предстанет перед отцом и братом. Как крепко он их обнимет. И обретёт, наконец, долгожданное ощущение тепла и уюта.
– Пойдём-ка в дом, – наконец, сказал он. – Расскажешь мне всё. Я слишком многое пропустил…
Ито не возражал.

Шёл двадцать второй год войны с Римом.

XII


Осознав, что не могут одолеть Карфаген на суше, римляне подготовили новый сильный флот. Новый римский консул Гай Лутаций Катул, возглавив армаду из трёхсот боевых кораблей и семисот грузовых судов, внезапными и мощными атаками овладел гаванью Дрепана и якорными стоянками Лилибея. После чего с помощью укреплений и осадной техники предпринял штурм Дрепана, окончившийся, правда, неудачно для нападавших. Сам консул был тяжело ранен в бедро, но армию не покинул.

Видя серьёзность намерений консула, к нему было направлено карфагенское посольство с предложениями мира. Не получив внятного ответа, посольство отправилось в сам Рим, но и там ничего не добилось.
Война продолжилась.
На следующий год Карфаген нашёл в себе силы собрать флот и отправить его на выручку своим войскам в Сицилии. Возглавил экспедицию военачальник Ганнон. С собой у него было двести пятьдесят боевых кораблей и полторы сотни грузовых. На кораблях не хватало команды и воинов прикрытия. В то же время они были нагружены зерном для жителей осаждённых городов. Планировалось после выгрузки зерна в портах взять на борт опытные войска Барки и дать решительный бой римлянам.
Гай Лутаций, который продолжал руководить всеми римскими силами вместо своего младшего брата, консула Лутация Церкона, сперва побоялся выйти карфагенянам навстречу. На море царило волнение, а ветер благоприятствовал врагу. Но затем он рассудил, что лучше сейчас сразиться с тяжёлыми, неповоротливыми кораблями противника, чем потом, когда эти корабли избавятся от груза и станут лёгкими, да ещё и обзаведутся экипажами из армии Барки.
И состоялся бой. Он был отчасти виден из Лилибея. Ито и Элио со стены могли наблюдать за ходом огромного морского сражения.

Сотни кораблей, качаясь на холодных волнах в человеческий рост, накатывали один на другой, бились бортами, таранили друг друга, обламывали вёсла. Слышались гром ударов, скрип ломающихся досок, крики упавших в холодную воду людей. Сражение вышло упорным и долгим, но под конец преимущество римлян сделалось очевидным.
Всё чаще на берег под городской стеной выбрасывало обломки кораблей и человеческие трупы. Карфагеняне отступали, потеряв в этом бою последнюю надежду изменить ход войны. Потери были огромны. Сто семнадцать кораблей оказались потомленными и шестьдесят три захваченными. Тридцать две тысячи человек попало в плен. Тринадцать тысяч погибло.
Потери римлян были куда скромнее, хотя и они были тяжелы. Тридцать кораблей потомлено, ещё пятьдесят выведены из строй. Около четырёх тысяч погибло.

В отчаянии карфагеняне назначили Гамилькара Барку главнокомандующим и вручили ему неограниченные полномочия, надеясь, что хотя бы он сумеет что-то сделать. Но Гамилькар не успел ничего предпринять. Лутаций набросился на него с несколькими легионами. И хоть победителя в битве было выявить сложно, да и потери обеих сторон были примерно равны – по две тысячи, но для карфагенян это было тяжелейшим ударом. Гамилькар запросил мира.

И переговоры состоялись. Из Лилибея на Эрикс был вызван Гискон, оставив за главного Гимилькона. Ито не поехал с ним, предпочтя остаться в городе и ждать новостей. А вскоре Гискон вернулся в город в сопровождении Гамилькара Барки и всей карфагенской армии. Увидев из с городской стены, горожане сделали верный вывод, что переговоры прошли успешно. Раз римляне пропустили вражескую армию через свои осадные укрепления, значит, война подошла к концу.

***


Условия мира были тяжелы. Карфагеняне обязались покинуть Сицилию и все острова, лежащие между Сицилией и Италией. Они отпускали всех пленных без выкупа. И кроме того должны были выплатить две тысячи двести талантов серебра.
Правда, Лутаций требовал ещё, чтобы карфагенские воины сдали всё имевшееся у них оружие, сложили знамёна и выдали перебежчиков, но Гамилькар, до того молча выслушивавший условия мира, приказал парламентёрам убираться вон.
– Я готов, – сказал он, – умереть в бою, но не соглашаться по трусости на позорный поступок. Пусть всякий помнит, что Удача изменяет в своей верности и переходит на сторону людей, которые стоят непоколебимо, когда всё кажется потерянным, и случай с консулом Регулом является ярким свидетельством таких неожиданных поворотов.
Видя его твёрдую решимость продолжать борьбу, его бесстрашие и верность понятиям чести, Лутаций испугался, что упустит возможность остаться в памяти как победитель карфагенян, а потому исключил взбесивший Гамилькара пункт из условий договора. И стороны договорились.
Теперь же Гамилькар остановился в доме Гискона в Лилибее. Ито не был приглашён на их беседу, да и многие другие помощники наместника были выставлены вон. Великие и влиятельные люди решали проблемы послевоенного устройства, и маленьким людям лезть в эти дела было незачем.
На заднем дворе в ухоженном фруктовом саду играли дети. Ито удивился, когда ему сказали, что это дети самого Барки. Три юные девушки сидели поодаль в тени у стены. А между деревьев возились три пацанёнка. Самому старшему не было ещё и семи. Звали его Ганнибал, и это именно им была беременна супруга Гамилькара, когда военачальник в первый раз прибыл в Лилибей.
Ганнибал сидел на большом камне, обхватив колено руками и вытянув вторую ногу. Во взгляде читалась задумчивость. Во рту сжата травинка. Он смотрел на двух младших братьев трёх и четырех лет отроду, потешно боровшихся друг с другом на траве в стороне от дорожки.
– О чём задумался, малой? – дружелюбно спросил Ганнибала Ито, вспоминая себя в его же возрасте.
– О войне, – перекатив во рту травинку, откликнулся мальчик.
– Война закончилась, – воодушевлённо сказал Ито и вдруг столкнулся с тяжёлым взглядом Ганнибала. Такой взгляд мог быть у взрослого, а отнюдь не у ребёнка.
– Нет, – твёрдо сказал Ганнибал и отвернулся от обомлевшего Ито.
Великие боги, чему же учил этих детей отец? К чему готовил? Что Гамилькар внушил им, чтобы они не верили в окончание войны? И на что же тогда надеялся сам Барка? На реванш?..
Ито пришла в голову мысль, что он, как и эти дети, является ребёнком войны. Ни он, ни они никогда не знали мира. Они родились в эпоху самой страшной и долгой войны. Теперь же, после подписанного мирного договора, даже люди постарше не знают, как им жить дальше и чего ждать от будущего. Тысячи человек растерянно пытались понять, сулит ли им мир лучшую жизнь. Станут ли римляне хорошими справедливыми хозяевами? Или лучше сразу собрать вещи и вместе с семьёй переправиться в Ливию? Ждёт ли их в Карфагене хотя бы надежда?..
А дети войны не ждали ничего. И не было для них ничего, кроме войны.

***


Подобно Трое Лилибей держался десять лет. Подобно Трое Лилибей не был взят силой. И всё-таки враг вошёл в город, когда карфагенская армия отправилась к ливийским берегам. Легионеры вышагивали по улицам и площадям. Занимали стену, казармы, склады. Выставляли караулы у зданий городского совета, храмов и портовых построек. Они входили в дома и осматривали всё – сицилийцам по приказу римского Сената запрещалось хранить у себя оружие. Несколько нарушителей были казнены, их имущество конфисковано.
Обыски шли и в доме Ито, но римляне ушли, так ничего и не обнаружив. Отцовский меч был надёжно спрятан. Позже он будет захоронен вместе с прахом отца на Мотии. Нужно только подождать, пока всё успокоится, и город перестанет бурлить.

Элио теперь выполнял все работы по домашнему хозяйству. Как бывшему военнопленному и рабу ему не был возвращён статус главного наследника, так что главой семьи остался молодой Ито.
Грек Актеон поблагодарил хозяина за гостеприимство и уехал в Элладу.
Толстяк Мицри, которого Ито случайно встретил на базаре, за эти годы вымахал в красивого и статного юношу, не чуждого высоким искусствам. В поисках учителя он собрался плыть в Афины.
Синал и Ханна уехали в Карфаген при первой возможности. Туда же отправился сперва Гимилькон, а затем и Гискон. Доходили слухи, что в Ливии вспыхнуло восстание наёмников, и Гискона послали усмирить их: всё-таки наместник хорошо заботился о содержании солдат, и те ему доверяли. Кончилось это, однако, печально для Гискона – он был схвачен организаторами восстания и распят.
Мир изменился, и Ито больше не чувствовал себя его частью. Ему было тесно в этих опостылевших стенах. Он рвался на воздух, рвался на волю. Ворота Лилибея были покорно распахнуты, и вместо привычного вида тяжёлых створок был виден внешний простор. Ито шёл вперёд, за ворота, мимо дежуривших легионеров, не обративших на богатого аристократа никакого внимания.
Он шёл без цели, душимый жаждой свободы, ничего не разбирая перед собой. Очнувшись, он встал перед засыпанным валом, который всё ещё обозначал линию римских укреплений. Обернулся, посмотрев на свой родной город с противоположной стороны. Оттуда, откуда на Лилибей смотрели римляне. Теперь Ито стоял на месте бывшего римского лагеря, а сами римляне находились внутри стен.
Всё поменялось местами. Стало немыслимым. Странным. Непривычным. Ито смотрел на внешнюю поверхность городской стены, которую не видел долгие десять лет.
– Город мой. Родина моя, – прошептал Ито, которому отчаянно перестало хватать воздуха. – Ты не сдался и выдержал, но враг всё равно завладел тобой. Как же так вышло? Как мы могли допустить это? Что мы сделали не так?
Он уже принял решение. Он не останется здесь. Теперь, когда ворота открыты, весь мир был доступен для него. Можно идти в любом направлении, и никто не станет чинить преград. И где-то в глубине души уже созрела цель, которая постепенно овладевала разумом Ито.
Он отправится не в Карфаген, не в Грецию, не страны союзников. Ито поедет в Рим.
Да, в тот самый Рим, который он ненавидел всей душой. Он должен был увидеть сам, что за город мог соперничать с великим Карфагеном. И он найдёт там ответ, почему боги послали римлянам победу. И за что горькая доля выпала стойким защитникам Лилибея.
– Дом мой Лилибей, ты не повторил судьбы Мотии и никогда о тебе не скажут: «Когда-то здесь стоял великий город». Ты будешь здесь всегда и впредь. Будешь гордо выситься над волнами, неприступный и нерушимый. Но без меня…
Без меня.

Так закончился двадцать четвёртый год самой кровопролитной войны из всех, что до той поры были известны человечеству.
Рим победил.


28 августа - 10 сентября 2017 года
Группа: Глава клуба рецензентов
Сообщений: 1172
Репутация: 1661
Наград: 51
Замечания : 0%
# 14 12.09.2017 в 09:57
Голосование открыто до 26.09.17 включительно!
Группа: МАГИСТР
Сообщений: 1034
Репутация: 1172
Наград: 57
Замечания : 0%
# 15 12.09.2017 в 18:02
А вот в этой паре откровенная проблемка, и даже две.

Первое произведение:
Очень хорошая эмоциональная проработка, очень живая подача текста, прекрасно, нет, не так, ПРЕКРАСНО подана атмосфера, хорошо раскрыты персонажи но смазан финал, финал все же смазан откровенно. Не до конца раскрыта личность исполнителя, не раскрыта линия профессора с пистолетом и зеркалами. Да, отражения, да - мы страшнее чем себе кажемся, и очень многое на нас наносное и неверное - неверное в плане восприятия, но до конца данная тема не проработана - идея осталась без должного финала - увы.

Второе произведение:
Замечательный образчик исторической литературы. Этак популярно рассказывает о событиях прошлого. Но все ОЧЕНЬ оторвано и от жизни и, даже, от главного героя повествования. Он скорее не главный герой, он просто личность, на которую наводится изредка микроскоп. За всеми этими историческими событиями не видны люди, не видны, в должной степени страдания. В произведении ДОЛЖНЫ быть яркие пятна, должно быть то, что останется в восприятии. Но, кроме всего прочего, хочется отметить и еще одну очень важную вещь. Исторические произведения - гораздо более трудоемки, более тяжелы в написании, а автор выдал текст практически на уровне классиков - едва едва не дотянул и труд выполнил сверхогромный.

Итого: первое произведение куда как более художественно, второе произведение куда как более сильно в плане и трудозатрат и общей проработке - нет явного лидера, во всяком случае для меня. Да, ЧИСТО из разряда нравится не нравится, мне больше нравится первое произведение. Из разряда более крепко стоящее на ногах - второе. Такая вот фигня...

Вторая проблемка...
Я знаю (а тут ваще не вопрос догадаться) кто авторы текстов. И ОБИЖАТЬ кого то из них тем что де от уровня нравится я взял и проголосовал - не хочу. Думаю от отсутствия моего голоса в данной паре многое не изменится, если же прижмет голосование ничьей - тогда я проголосую, пока же я просто оставляю свое мнение.

Спасибо за хорошие тексты авторам. Удачи обоим - оба давно знаком мне, оба - друзья.
Форум » Литературный фронт » X Турнир » Проза — II тур — пара II (Куратор Диана)
Страница 1 из 212»
Поиск:


svjatobor@gmail.com

Информер ТИЦ
svjatobor@gmail.com
 
Хостинг от uCoz