Один рождает двух Степень критики: Как угодно читателю
Короткое описание: ...и лучше бы я родился среди льдин, чем в теплице... ...мой дух возродится во льдах, в пустынях... ...а пока есть силы, я сопротивляюсь городу... ...я не всевидящий... ...но видящий - проповедники равенства расслабились... ...они выстоят, знаю. Я слабый боец - во мне мало тротила... ...но когда-нибудь слово разрушит бетон... ...лам - алиф...
Вечер двадцать пятого декабря. Крупные, косматые снежинки мягко, точно лист бумаги, опускались на землю. Полнейшая тишина: ни гула машин, ни голосов; даже ветер на мгновение утих. Улица белого града пустынна, как пустынны просторы Арктики. Я словно оказался во сне. Мне казалось, что я парил по тротуарам, вдоль жилых домов, торговых комплексов; и кроме ощущения полета, я не чувствовал ничего. Было то лишь одно мгновения. А потом реальность, новый порыв ветра. Щеки закололо от холода; тело мое отвыкло от суровых зим за время тепличной городской жизни в квартире. Потом была большая площадь, вымощенная камнем и окруженная фонарными столбами. Во времена моего детства здесь проводились ярмарки, концерты: играла русская народная музыка, плясали краснощекие красавицы в пестрых одеждах. Я остановился посреди площади, глубоко вдыхая леденящий воздуха – блаженно. Слева от меня высилось трехэтажное здание бывшей библиотеки - ныне торговый центр. На первом этаже что-то вроде кафе, кажется, теперь подобные заведения называли чайнатаун. «Отчего бы и нет? Зайду», - подумалось. И зашел. Меня встретили тепло, как и любого гостя. Приятная длинноволосая официантка, одетая в бежевый шелковый ни то халат, ни то кимоно, проводила меня в зал для некурящих. Атмосфера заведения мне показалась приятной. Белые крашеные стены, отделанные ниже окон панелями кедрового цвета, шоколадных оттенков паркет, желтоватые люстры. Запахи жасмина и других трав, витавших в воздухе, и прекрасная фортепианная музыка – ощущалась всеобщая расслабленность. Официантка, указав на свободные столики, куда-то убежала. Но я пошел вовсе не к свободным столикам. Я вдруг заметил девушку – белоликую, черноволосую девушку; прошлое вторглось в мою жизнь. Лет пятнадцать мне было, когда я встретил ее впервые, впервые с ней поговорил, впервые ощутил ее присутствие. Пройдя через весь зал к одинокому двухместному столику, повесив куртку на вешалку, я опустился в просторное кожаное кресло напротив нее. Та тяжесть, что вдруг нависла надо мной при ее виде, исчезла. Более года, более года не виделись мы. С тех самых пор, как я уехал в горы. - Кай. - Ариадна. Некоторое время мы рассматривали друг друга и улыбались. Радость, только и всего. Встреча со старым всегда приятна. Между тем, я нашел, что она совсем не постарела. По-прежнему лицо дышало молодостью и беззаботностью. По-прежнему густые, черные волосы с пробором на макушке. Только глаза потеряли живость, взгляд потускнел. Одета она была, как и каждую зиму: белый, вязаный свитер с высоким воротником. Помню, как на день рождение подарил ей похожий. С тех пор она покупала только вязаные свитеры. И обязательно с высоким воротником. Воспоминания согрели меня. Это подобно прыжку в теплое южное море, море прошлого. А потом берег. Самое же главное – вода смыла на время тяжелые мысли, заполонившие мою голову. Начался разговор. Мы смеялись, как дети, рассказывали друг другу кучу историй, случившихся за два года разлуки. Она не слишком скучала в городе, а я много повидал на Алтае, достаточно, чтобы рассказывать весь вечер волнующие истории. Но вдруг, в наступившей в один миг тишине, я понял, что сей вечер - случайность, за которую стоило уцепиться. Позже принесли мне зеленый чай, ей горячий шоколад. Беседа возобновилась. - Как-то и… - я аккуратно поднес к губам кружку и сделал глоток чая, - нет особого желания чего-то делать. Полнейшая апатия. Не с кем поговорить, не с кем поделиться мыслями, что родились, покуда я пребывал в уединении. Вернее… я два раза за то время бывал в городе, публиковал рукописи на литературных форумах, отсылал их в журналы. Меня не поняли. Увидели пошлость. Она удивленно приподняла брови и так искренне удивилась, что я пустился в пояснения, совсем позабыв о ее натуре. - Это были сочинения. Я ворошил старое: ницшеанство, волюнтаризм, иррационализм. - Брось термины. Ни к чему столько книжного. - Хорошо… Вот смотри: в нашем мире как принято? Наука, технический прогресс, рациональное зерно. Помнишь Замятина? Нумера? Вот, опять книжное, прости. В общем, я рассмотрел две крайности: человек разума и человек духа. И пускай до меня это проделывали не раз… Я описал сильную личность, как синтез человека разума и духа. Как человека, который подчиняет себя своей воли. А того, кто подчиняет еще и всех вокруг своей воли - апогеем сильной личности. Сверхчеловеком по Ницше. Она усмехнулась: - Странно. Вспомнилось, как однажды ты принес мне вымученный рассказ и сказал: «прочти и уже скажи наконец, что я бездарность. Нуль. Самый заурядный писатель». - «Ты слишком высоко взобрался для бездарности, но ты не найдешь отзыва читателей, покуда не научишься писать легкие, захватывающие произведения. Пойми, им там не нужны гении. Им деньги нужны». Я хорошо это запомнил. И, к сожалению, ты оказалась права. - Скажи только, почему теперь ты отступился от сильной личности? Ведь можно идти дальше? Не сразу я ответил ей, прежде задумался. Вспомнил, как начинал свой путь. Как совмещал работу и учебу на третьем курсе. Как уехал на север к океану на заработки. Как потом вернулся на родину, основательно занялся писательством, как пробирался через цензуру и как получили признание. - Мне не к чему более стремиться. Не знаю. Не хочется ничего почти… - я задумался ненадолго. - А знаешь, я ведь так и не завел себе семьи. Я до последнего верил, что на подчинении собственной воле можно протянуть до самой кончины, все время работать, совершенствоваться. Но ради чего теперь-то? Славы? Нет, не хочу. Денег хватает. - Кай! Ты только что говорил о ницшеанстве. Жизнь вызывает у тебя отвращение. Но сильный человек любит жизнь, он берет ее всю и поглощает! Он вопрошает, стремиться к познанию, стремится все выше, - от таких речей в ней самой на миг вспыхнул огонь, но также быстро погас, - я просто хотела сказать, что теперь ты отступился от своих принципов. И честно, прежнего тебя я обожала до дрожи. И не только как самого близкого мне друга. Ты как мужчина был выше прочих. Ты был сильным. Молчали некоторое время. Потом она уставилась на меня и вновь улыбнулась, а я утонул в ее глазах - синих-синих. - Недавно я писал статью об абсолютной монархии. Я упоминал в ней Ломоносова, упоминал деятельность Петра Первого, упоминал теорию великих людей… - А тебя назвали устаревшим идеалистом? Так? Я вздохнул. - Дурак ты. Люди никогда не будут слушать одиночек, тех, кто вытягивает голову из «общей массы». - Но послушай, какой же я идеалист? Это они идеалисты! Демократия, социализм… как у нас получается? Толпа недоумков указывают светлым головам то, как следует поступать? Равенство.. всех равняют по низшему уровню. Ожившая антиутопия. - Но обществу другого и не надо. Люди смотрят телевизоры, живут в социальных сетях, работают. У них есть квартиры, есть деньги, есть пища. Что им еще надо? Ничего. - Ибо всеобщая узость достигла предела… Люди прикованы ко всему материальному. Ученые продолжают твердить об эволюции… А я нет… Говорят, все шло от низшего к высшему. Но как тогда объяснить древние цивилизации? Ацтеки, мая, шумеры? Человека создали. Ему дали начальный вектор. Но человечество свернуло с него, пошло не тем путем. Свернуло к материи, к техническому прогрессу. Тогда как основа всего воля. И главное во вселенной – человек. Сверхчеловек. А не то животное, что в основе заселило нашу планету. Ницше был прав. Шопенгауэр был прав, Горький был прав. Человек – звучит гордо, - я закончил, точно как и начал – спокойным, ровным голосом. Снова замолчали. Я пил чай, она, сложив губы в трубочку, дула на горячий шоколад, а потом, сделав глоток, откидывалась на спинку стула и не улыбалась по обыкновению - она напряженно думала. - Пойдем, прогуляемся? А? – я подумал, что это было бы неплохо – чуть-чуть проветриться, глотнуть свежего воздуха. Но Ариадна только покачала головой и тихо сказала: - Не хочу. Здесь слишком тепло и уютно. Как посмотрю в окно, так дрожь пробирает. И одно желание – забраться в постель и свернуться в клубок. - Ты знаешь. Вот вернулся я к городской жизни спустя почти двенадцать лет, так уже привык к теплым квартирам... Те десять лет, что я провел в Арктике, два года на Алтае – их будто и не было. Отвык. Тело изнежилось. - Так легко говоришь обо всем этом. Беззаботно, с легкой улыбкой на лице… - Отчего же столько грусти у тебя? – я сел на край стула, телом подался вперед. Она тоже. Мы смотрели друг на друга, и я все понимал, понимал, что с ней происходило. Я понял это почти с самого начала, как только присел за столик и впервые заглянул в ее глаза. Но я знал, что сама она ни за что не станет говорить об этом. Только, если я спрошу. И я спросил. - От прошлого. Я живу прошлым. Оно сладко. И так далеко… Я оживился. Заговорил, жестикулируя руками: - Не знаю, помнишь ты или нет. Я зачитывал тебе заметки из одного из первых моих дневников.. когда я был совсем молод. Там были такие слова: «…некоторые люди склонны думать, что они прожили свои самые лучшие годы. Годы, когда они купались во внимании, в ласках, в деньгах, во славе. Когда это уходило, то им казалось, что они что-то потеряли. Что-то дорогое. И вся будущая жизнь их проносилась мимо.. и только росло в них сожаление». - Это мне так знакомо… Теперь знакомо. И мне очень тяжело. Вот даже ты.. Ты воскресил во мне те счастливые мгновения школьной и студенческой жизни. - Ты была великолепна. - Я и сейчас хотела бы быть такой. - Я заметил. Все те же манеры. - Да. - Все та же улыбка. - Да. - Стоило мне тебя оставить, как все пошло под откос. - Да. - «Было», «есть», «будет». Они связаны. Если ты не смиришься с прошлым, то потеряешь себя. Упадешь со своего каната в бездонную пропасть. - Да. - Так отбрось прошлое. Живи ради себя, люби себя. Сначала ты упрекала меня в том, что я позабыл о своих принципах. Теперь моя очередь. - Не надо. Не отнимай у меня услады. И не жалей меня. - Я никогда никого не жалел. - Знаю. Беседа вновь оборвалась. Доносились разговоры других. Громкие, зачастую пошлые, зачастую о работе: деловые мужчины в рубашках обсуждали деловые проблемы деловым тоном, пили кофе и ворочали кипы бумаг. - Ты сейчас читаешь что-либо? – спросила вдруг. - Нет, совсем нет. Только перечитываю те заметки, кои писал когда-то. Там много мыслей и моих, и выписанных мной из книг. Мне нравится вновь их перечитывать. Немного помолчав и смочив горло, я продолжил: - Однажды я понял: я исполнил свою мечту. Я увидел свои творения напечатанными. Я увидел, что они расходятся крупными тиражами. Я увидел, что на форумах критики ведут пустые диспуты, пытаясь докопаться до сути написанного мной. Цели более не стало. Не зачем стало жить по режиму, заниматься собой, заниматься физическими и духовными тренировками, развивать свое мастерство писателя. Я и сейчас считаю, что труд мой жизни уже написан. Я высказался. Меня не услышали. И вряд ли когда-нибудь услышат. Я на это не надеюсь. Но главное, что обо мне сохраниться какая-то память. Главное – я уже оставил себя в истории, я на нее повлиял, доказал, что история подчинена человеку и его воли. Пускай мой вклад не такой уж и значительный. Хотя кто знает? Может быть, моя литература повлияет на людей. Может быть, однажды слово разрушит бетон? - Я помню. Это Солженицын. Я как-то раз тайком читала твои дневники. - Что? Ты читала? - Прости меня, – она улыбнулась. Я улыбнулся тоже. - Хорошо, что мы встретились. - Да, судьба преподнесла подарок, - промолвила она, вздыхая, - я и не надеялась более. Я не ответил. Видел, что она на миг лишь остановилась, чтобы собраться с мыслями. - Как же надоело мне думать, надоело бороться с кем-то и с чем-то, надоело держать себя в руках. Хочется плакать и спать… Пока мы шли рука об руку, я чувствовала себя сильной. Потом ты оставил меня, уединился где-то в горах Алтая. И каждый последующий после твоего отъезда день, я все более теряла себя, отдавала себя во власть «было». «Невозможно все время быть одному». «Нужен друг». - Время не бежит назад. Мы не можем катить этот камень обратно. - Ты вторишь мудрецам… - Но в этом убедила меня жизнь! Воспоминания убивают желание жить, ровно, как и безделье, достаток, постоянство. - Тем не менее, оно в тебе и так умерло. - Теперь нет. Мой дух расправил плечи, мой разум расставил все по местам. Жизнь моя вернулась в прежнее русло. Я где-то на середине пути. И с тобой или нет, я дойду до конца. Ариадна, только всегда помни, что я протяну тебе руку. Только вернись к жизни. Нет судьбы. Мы строим ее сами. Я не беру в расчет случайности. Их полно. Но это не есть судьба. Жизнь, ход истории… он не подчиняется никаким законам, он не наука, его невозможно рассмотреть в теории, в числах, в формулах. Только человеческая воля влияет на него. Ариадна.. Только воля. Рано или поздно, приходиться это либо принять, либо не принять. Не приняв, вернешься в массу, к остальным, к простым людям. Приняв, станешь индивидуалистом. Ты вновь явилась в мою жизнь, как новое испытание. Как теплое, радостное прошлое, в котором я был не одинок. Но испытания, борьба – это то, что способно вернуть человека к жизни. И я вернулся. Надеюсь, что я такое же испытание для тебя. Очень надеюсь. Тишина. Я вдруг оглянулся: в кафе никого не было. Все посетители и рабочие разошлись; даже свет не горел. Я испуганно повернулся к Ариадне, но и ее не оказалось. Я был один. И только спустя час, когда я ехал домой, ко мне пришло осознание случившегося. «Один со временем рождает двух». Рука судорожно потянулась за телефоном. Я звонил Ариадне. Разговор был недолгим и вялым. Она говорила потухшим голосом, но на встречу согласилась. Я вздохнул с облегчением: первая битва выиграна. Я победил самого себя. Я возродил веру в себя. Я жил, дышал и шагал.
Вообще ничего не пойдёт, пока не начнёт ощущаться разница между словообразованием путём заимствования и мещанским новоязом. Да простит меня Оруэлл, менчендайзеры и все, кто сидит на ресепшн.
А давайте откроем кружок любителей этимологии? Кто хочет заняться брендингом нашего бренда? Лично я за то, чтобы наш нейминг был полон неологизмов. Господа, как вам, например "Чурчхелла?"
Дело не в лингвистических заимствованиях, а в дефинициях между предметом и категорией дискурса. Или в Вас этой прекрасной ночью загорелось желание побеседовать об этимологии?
Сперва комментарий к комментарию. Убедительно прошу не рассматривать сие как провокацию, а с пониманием отнестись к моей крайней нетолерантности по отношению к забугорным терминам, использующимся в обывательской речи жителей России и иных русскоговорящих стран ради красного словца или ради ещё какой-нибудь неведомой кхм.... [цензура]. Так вот, нейминг - это процесс разработки названия для того или иного продукта (чаще всего это мультимедийный продукт). Ключевое слово: ПРОЦЕСС. ПРОЦЕСС. ПРОЦЕСС. ПРОЦЕСС. ПРОЦЕСС. ПРОЦЕСС. ПРОЦЕСС. ПРОЦЕСС. (Психологи советуют повторять 8 раз, так лучше усваивается). Услуга, за которую клиент платит. Понимаете? Не название. И уж тем более не имена главных героев. Спасибо.
По существу. Продукт литературной дефекации, или (как признался сам афтор) литературной кулинарии (я про кашу, которую зачем-то через сито пропустили...), конечно, не есть сама литература. Не стоит тащить бытовуху на литературный сайт - здесь неоницшеанством уже давно никого не удивишь, добрая половина метит в уберменшей (пардон) и сотканную из плоти и крови истину последней инстанции. Расскажите это лучше молоденькой девочке, она удивится и загундосит: "Ууууууу, ты такой умный, прикоооольнааааааа". А про концепты и перцепты почитайте у Делёза с Гваттари, авось ныне усопшие авторитеты постструктурализма объяснят Вам почему из каши нельзя варить концепцию.
Ну, вот опять. Все-таки, я упор делал совершенно не на ницшеанство и волюнтаризм. Возможно, не сумел донести то, что хотел донести. А что касается девушек... Вот тут вы правы) Ради "красного словца" можно что-то такое выдать.
Забавно, что у кого-то существует такое восприятие. Ведь и верить никто не заставляет, да и об истине никто не твердил. А название? Оно для кого?) Его все-таки надо связать с текстом. С таким восприятием, получается, что название не связано ну ни как. Еще там нет героев. Это сон, если угодно. Театр одного актера, творящийся у него в голове. По-моему, все говорит о том, что в моей голове, в голове автора, ныне творится небольшая каша. Я просто прогнал ее через сито вот таким бесхитростным путем. Тонны прочитанного стоит раскладывать по полочкам. Я это и сделал. И как это грубо: "неофит". Не тот контекст) Благо, мне не составило труда почитать здешние комментарии. Признаться, я ждал чего-то по эффектней. А упражнение не ново. У Достоевского было что-то похожее. В романе "Идиот". Там деньги в печке сжигали.
0
